Поединок
Шрифт:
— Я подумаю над вашим предложением, — медленно сказал Силантьев.
Но и тут проницательный Дервиш не оставил ему ни малейшего шанса.
— Вы уже подумали, — твердо сказал он. — И решились. И это хорошо.
— Откуда такая уверенность? — слабо запротестовал Силантьев, осознавая, что бой окончательно проигран.
— Мне нужна следующая сумма, — не обращая внимания на последнюю реплику, заявил Дервиш Он быстро черканул на одной из визиток бизнесмена. — Это — сейчас. Это — после завершения операции. А это… — Он обвел кружочком знак вопроса. — Это мы оставим как промежуточные расходы.
Силантьев посмотрел на цифры — к его удивлению, они были не такими большими. А может, этот Дервиш шарлатан, неожиданно подумал он, возьмет задаток и тю-тю, ищи ветра в Европе! Нет, вздор! Шарлатаны не поджигают гостиницы. Шарлатаны не устраивают таких «фейерверков» с авиационным топливом (Силантьев уже догадался, что на севере Москвы горят терминалы строящегося аэропорта за Алтуфьевом)…
А, черт с ними со всеми, неожиданно решился он. Гори оно все синим пламенем!
— Идет! — решительно сказал Силантьев.
— Тогда обсудим детали, — после некоторой паузы, словно взвесив согласие бизнесмена, произнес Дервиш. — Мой план заключается в следующем…
2
Дервиш вдруг почувствовал, что нужно расслабиться.
Прямо сейчас! Немедленно!
Иначе будет плохо. Очень плохо. И вновь призрачный песок на зубах напомнит о прошлом. Как это было несколько дней назад, когда он увидел горящую автомобильную покрышку на задворках какого-то двора. Резина бесшумно чадила, и черный, жирный дым долго не растворялся в сером осеннем небе. Рядом грелись нищие, протянув озябшие руки, хотя в этом году зима в Москве явно задерживалась, опровергая все предсказания весенних вещунов погоды…
Но тогда он не думал о погоде. О нищих, впрочем, тоже. Он смотрел на покрышку, и ему чудился далекий гул невидимых вертолетов, скрип тяжелых армейских ботинок, чужая гортанная речь. И тихие, такие знакомые голоса. Те самые, которые он должен был заглушить.
Он — Дервиш…
Нет, надо немедленно расслабиться!
Поехать куда-нибудь — чтобы быстро-быстро, до пронзительного ветра в ушах, до свиста, до бессмысленного мелькания деревьев… Зайти в Богом забытый «ночник» (так он называл ночные клубы, расплодившиеся в Москве, как осенние опята после теплого дождя) — и чтобы там было тихо, и чтобы лишь негромкий, мелодичный смех нарушал эту тишину… А затем снять женщину — любую, без разбора, главное, чтобы она молчала, ни о чем не спрашивала, ничего не старалась узнать, чтобы все было без этих намеков на какую-то важную и необходимую игру: «Ну, что же ты молчишь, милый?»… А потом любить ее до самого утра, чтобы не помнить, кто ты, что и откуда… И откинуться на продавленные подушки, закрыть глаза, отключить все чувства, а главное — память.
Все, поехали! Куда?
Куда глаза глядят…
Но все вышло по-другому.
Не было сумасшедшей езды — куда поедешь, когда ментов ночью больше, чем днем. Не было «ночника» с приятной тишиной, а было заведение с гордым названием «Князь». Не было женского мелодичного смеха…
Сама женщина, правда, была.
— Меня зовут Ло, — сказала она, когда Дервиш властным движением подозвал ее, не выходя из машины: стайка путан притаилась в тени гигантской гостиницы, и лишь многочисленные огоньки сигарет указывали на то, что здесь идет интенсивная ночная жизнь.
Дервиш открыл дверцу машины, женщина села. Устроилась поудобнее. Взглянула на молчаливого спутника и вновь повторила цену — сколько она бы хотела получить за ночь.
Он кивнул.
— Меня зовут Ло, — вновь повторила она, желая хоть чем-то заполнить паузу. — Просто Ло. Хотя, если тебе нравится, можешь называть меня Лолитой. Или Лорой…
— Тебе сколько лет? — наконец спросил Дервиш.
— Сколько хочешь…
Он пожал плечами. Действительно, какая разница?
Проехав немного, они остановились у киосков, Дервиш дал ей деньги и послал что-нибудь купить — еще раз захотел разглядеть ее фигуру (в темноте гостиницы не разобрал), к тому же ему был интересен ее вкус…
Фигурка у женщины оказалась вполне приличной.
Вкус — тоже.
И вообще, чем больше к ней присматривался Дервиш, тем больше понимал, что никакая она еще не женщина (хотя макияж, манеры, походка — соответствующие), а самая настоящая девушка. Лет девятнадцати, не больше.
— Не хочешь узнать про судьбу мою горемычную? — поинтересовалась Ло. — Про то, как стала проституткой, ну и прочую «толстовскую» муть?
— Нет, не хочу.
— И слава Богу! — Ло искренне обрадовалась. — А то надоело всем одно и то же рассказывать…
— А ты молчи, — посоветовал Дервиш.
— Молчу, молчу…
Но молчать Ло не могла.
И не прошло и полминуты, как она сама стала приставать к Дервишу с расспросами — кто ты, откуда, где вкалываешь, есть ли жена, сколько детей…
Дервиш на эти расспросы не реагировал. Крутил себе баранку и помалкивал.
Думал.
3
Жертва нашлась сразу.
Она удобно расположилась на перевернутом деревянном ящике. Рядом в большом эмалированном ведре пламенели букеты цветов. Гвоздики, розы, иверии, тюльпаны…
Сама жертва спокойно курила и имела вид сорокалетнего усталого мужчины, небритого, с грубыми чертами лица, с явно выраженной принадлежностью к народам Кавказа.
Последние два года, время войн и конфликтов, так и не уменьшили количество ЛКН («лиц кавказской национальности») в столице. Даже неоднократные предупреждения мэра не могли отпугнуть «черных» от сладкого московского пирога. И этот самый пирог, казалось, можно было делить вечно…
Итак, мужчина сидел на ящике и думал о чем-то своем, не подозревая, что уже несколько минут является потенциальной жертвой. Со всеми вытекающими отсюда обстоятельствами.
Охотников за жертвой было четверо.
И люди, надо заметить, подобрались веселые. В смысле — навеселе.
— Мужики, а сколько мы сегодня на грудь приняли? — спросил приятелей высокий, плечистый, скандинавского типа блондин по прозвищу Насос.
«Мужики» напряглись, вспоминая. Но так и не вспомнили. Хотя попытки были…
— По полторы? — высказал предположение Суслик.
— По литру? — увеличил дозу Рюмин.
А маленький, скромного вида Дима лишь негромко икнул, что могло означать только одно — доза спиртного была настолько велика, что не вмещалась в такие простые понятия, как «бутылка» или «литр».
Редкие прохожие, еще издали завидев чуть покачивающиеся фигуры подростков (ребята были из одного ПТУ — Суслик, Рюмин и Дима одногруппники, а великан Насос — на курс старше), решительно сворачивали в сторону, стараясь обойти пьяных стороной. Северный район столицы, в отличие, например, от Крылатского, занимал первое место именно по подростковой преступности. Соперничать с ним мог только подмосковный Зеленоград, где основное население старалось не выходить из своих квартир после наступления темноты.