Чтение онлайн

Бутылки зазвенели и покатились по грязной столешнице.

Лавошников пропустил мимо себя провинившихся и брезгливо поглядел на неряшливый стол.

Приземистые кирпичные сараи вытянулись в стороне от старых корпусов. Под навесами веселыми пятнами желтеют аккуратные штабели готового кирпича. Ухабистая дорога вела от кирпичных сараев, от веселых штабелей к расчищенной, выровненной площади с полувыведенными стенами нового корпуса, с тщательно вырытыми котлованами, с начатой кладкой мощных фундаментов, с вырастающими строительными лесами.

С утра до ночи кипела работа. С утра до ночи скрипели подводы, подвозя материалы, стучали топоры, ухали краны, гудела дубинушка.

С утра до ночи бурая пыль вилась над стройкой.

В бурой пыли ходил Широких, вникая в каждую мелочь, следя за каждым рабочим, подсчитывая каждую сотню кирпича, каждую бочку цемента. Десятники и техники суетились при его приближении, покрикивали на рабочих, проявляли внешнюю, ненастоящую энергию и расторопность. Рабочие, завидя его, приналегали на работу и беззлобно посмеивались, когда он скрывался:

— Ишь, старается амбицию свою доказать!.. Гонит на тройке…

— Хозяйственный директор… Остроглазый!..

Высокобугорские крестьяне, которые обозами возили на стройку песок, втихомолку чертыхались, когда замечали у песчаной горы директора. Они знали, что его острый глаз сразу оценит всякую фальшь в таратайках, сразу разглядит, какой материал они привезли.

— Ядри его бабушку! — бессильно бушевали они в те дни, когда Широких налетал на них и обнаруживал жульничество. — Вот язва! Какой ему ешо песок возить? И так чистый, вроде крупы манной!..

Но, бушуя и ругая директора, они сознавали, что он прав, и по мужицкой неизбывной привычке лукавить находили всяческие оправдания своим, махинациям.

Чаще директора на стройке появлялся Карпов. В последнее время он ходил чем-то озабоченный и хмурый. Рабочие глядели ему вслед и соображали:

— Отчего его корежит? Не от великого ли размаху? Заварил кашу, понаплантовал, а теперь, пожалуй, кишку подпирает?

Расстроенный вид Карпова заметил и Широких.

Утром, в своем кабинете, он как-то, покончив с делами, напрямки спросил:

— В чем у вас, Лексей Михайлыч, неустойка какая выходит? Черный вы последнее время ходите, невеселый.

— Да так, собственно говоря… Личные небольшие неприятности… — неохотно сказал Карпов.

— Личные?.. Ну, в этаком случае я мешаться не стану… Но на всякий случай скажу вам, извините меня за откровенность и за прямоту: плюйте вы на личные всякие хурды-мудры… Дело заваривается горячее, большое! В этаком большущем деле всякие там личные, как песчинка в море, потонуть бесследно должны…

— Не тонет, Андрей Фомич!.. Впрочем, не стоит об этом говорить…

Широких поднял глаза на Карпова и мгновенье поглядел на него пристально и настороженно.

— Извиняюсь, Лексей Михайлыч… Не мое, конечно, дело…

Молчание, которое наступило после этого, было тягостно обоим. Широкий стол, заваленный чертежами, разделял директора и Карпова. Над этим столом, этими чертежами они еще десять минут назад склонялись, объединенные и согретые общей работой. Теперь прополз между ними незначительный внезапный холодок. Прополз и посеял странное, небывалое смущение.

— Извиняюсь! — повторил Андрей Фомич и грубовато тронул развернутый свиток исчерченной, покрытой рисунком кальки. — Значит, огнеупорного кирпичу мы прикинем тысяч двенадцать. Так?..

— Да… — мотнул головою Карпов и с другой стороны взялся за чертеж.

И хотя на этот день у них были закончены технические разговоры, связанные с постройкой, они снова стали говорить о кубометрах песку, о тысячах кирпичей, о железных балках, обо всем, что потом должно было сложиться в стройное целое: в новые корпуса, в новые цехи, в новую фабрику. И за этим разговором как будто растаяло напряжение, исчез холодок.

Карпов ушел из кабинета директора, а Широких остался один. Сначала Андрей Фомич перебирал и просматривал какие-то ведомости, потом писал что-то в блокноте. Несколько раз к нему, постучавшись, заходили конторские служащие или кто-нибудь из мастеров. Один раз над его ухом пронзительно задребезжал телефон и он громко кричал в трубку:

— Ну, кто?.. Широких. Да… Ступайте к Карпову, к Лексей Михайлычу… А опосля ко мне… Все!..

Потом он опять перебирал и тщательно проверял ведомости.

И когда телефонный звонок вторично оторвал его от дела, он схватил трубку рывком и свирепо крикнул:

— Ну, еще кто там?..

Но лицо его изменилось, глаза сразу стали внимательными, он насторожился, весь подобрался, застыл.

— Где?.. В пруду?.. — отрывисто бросил он трубку. — Жива? Качают?.. Сейчас буду… Доктора кликнули?… Ладно!..

Бросив трубку, Андрей Фомич быстро вышел из кабинета. На конторском крыльце с ним столкнулся Плескач:

— Происшествие, Андрей Фомич! Девка укупорщица в воду прыгнула.

— Ладно. Знаю… Неужто работы в конторе нету, что тут по происшествиям лазить охота?..

Плескач смутился и сунулся обратно в контору. Скрываясь в дверях, он оглянулся на широкую спину директора.

— У-у, чурбан! — выругался он. — Любит людей работой морить…

Андрей Фомич быстро прошел улицу и вышел к пруду. На берегу уже суетился народ. Толпа обступила кого-то и мешала тем, невидимым, что-то делать. Женщины лезли назойливо вперед и голосисто покрикивали на шустрых и пронырливых ребятишек. Перед директором расступились. Его пропустили на середину.

На берегу, у самой воды, на мокром брезенте лежала Степанида. Мокрое платье, облепившее ее крепкое молодое тело, было расстегнуто на груди. Бледное лицо со стиснутым, сжатым ртом и закрытыми глазами пугало смертью. Над Степанидой, наклонившись, возились врач и фельдшерица.

— Жива? — спросил Широких.

Доктор утвердительно кивнул головой.

— Значит, все в порядке? Отойдет девка?

— Отойдет! — подтвердил доктор.

— Ага…

Андрей Фомич еще раз поглядел на неподвижную девушку, на толпу и молча пошел обратно.