Чтение онлайн

тот, что чернее космической

бездны,

только он прочен,

он земной,

ощущаемый -

человеческая перегородка,

ощущение третьей границы.

Сентябрь, 1986. Вильнюс -

Минск -- Бобруйск.

x x x

Кончается январь. Внезапный дождь

неспешно лижет улицы Бобруйска.

Его безумный сгусток - ветер-вождь

качает телом деревце до хруста.

Кому не веришь - верить не стремись.

И я с утра, поправив одеяло,

иду назад, когда не в силах ввысь,

иду вперед или куда попало.

Себя мне мыслью в день не оторвать

от вязкой и набухшей этой почвы;

моя меня не поглотит кровать,

и не сорвать мне этой оболочки.

Не скроюсь я внутри тоски ночной.

Подъемный кран, каким окно поддето,

меня найдет и вытащит на злой,

шершавый сумрак утреннего света.

Не стоит заставлять себя рыгать

своим безверием - и скользким, и когтистым,

глазами поворачивать на "пять"

и каяться во всем, что не свершил я.

Не запереть в горчащий мох путей,

всего - как лед - не запереть в пустыне,

где солнце и жара, где среди дней

горячий пар в бескрайнем небе стынет.

Снег рыхл, как свет. Конфетами во рту

устало тает ледяная корка.

И всюду видишь только суету,

и смотришь слепо, слепо, хоть и зорко.

Бобруйский ветер длится целый год.

Век на исходе. Прошлое в расчете.

И отражает отдаленье свод

конца судьбы, конца в седьмой субботе.

1986 г. БОБРУЙСК

ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ

1

В квартире, где жила моя душа,

остались только стены. Стены, окна...

Все скомкано, все собрано в волокна,

и даже мысль немеет, не шурша.

Алеют пятисвечники распада,

звенят в квартирном слепке голоса.

И рдеют замороженно каскады

нелепости, безликой, как коса.

Нет, не отъезд маячит. Это смерть

стоит с полураскрытыми глазами,

встречая отъезжающих цветами,

как небо, черными, как эта круговерть.

Бумаги на полу-обрывки мыслей,

подвязки слез, разрезанных ножом,

и воздух этот гуще и слоистей,

как будто это ночью, а не днем.

Распотрашен я этой силой злой,

и силой т о й притянут, как магнитом,

к орбите расстояний, что, как сито

просеивает нужных ей сквозь зной.

В награду мне за то, что я сумел

осилить монстра голыми руками,

грозят изгнанием, которое - предел

и за которым все, что будет с нами.

И в окнах одиноких, без гардин,

стоит моя судьба перед ответом,

слепив из отражений половин

пустой зрачек с оставшимся в нем светом.

Апрель, 1991. БОБРУЙСК

2

Из странной и немыслимой страны

я взял с собой одни воспоминанья,

которые, как знаки препинанья,

мне навсегда, пожизненно даны.

Не я: какой-то сгусток смог живым

уйти из этой страшной, небывалой

империи, что таяла, как дым,

но в дым сама никак не превращалась.

Не знаю, есть ли то, что было "я",

и где теперь мое родное "эго",

но, если есть, то только там, где не был

три года тот, кто мной был по края.

Но нет меня. А есть скрижали дней,

в которых код, затертый под ладони,

и даже десять тысяч благовоний

не истребят его - угрозу для ноздрей.

И этот запах с детства был со мной:

предчувствий запах, запах разлоденья;

он выдавал меня, вскрывал мои движенья

и не давал мне слиться он с толпой.

И вот - теперь - стою я на земле,

хранящей декодированья свиток,

но веет смертью из глазниц попыток

прочтения того, что спит во мгле.

Как два конца нельзя соединить

нечеловеческой, холодно-жуткой сути

из двух вселенных, так и наложить

сей град на тот, куда мне не вернуться.

Но странствий звенья не завершены:

во снах моих и наяву мне снится

гостиница, фонарь и пол-луны,

и чья-то, в ночи спящая, столица.

Туда мне суждлено перенестись

поближе к Космосу, поближе к звездам синим,

где есть какой-то невесомый иней,

что может мне еще помочь спастись.

Но что за ним - то скрыто от меня,

хоть судьбы стран я знаю и народов,

и я прошу у света, у природы,

чтоб берегли меня, лелея и храня.

1993, ИЕРУСАЛИМ.

3

Все, что было тобой, достается червям,

достается распаду, зловонному тленью;

и ему предназначен не только ты сам,

но и мысли твои, и твое вдохновенье.

В оболочку судьбы никогда не упасть

воспаленным рассудком, забыв о грядущем.

И, как нищему этого не миновать,

так и тем, что богат, как никто из живущих.

Почему же так давит богач бедняка,

для чего уже продано все, без остатка:

все равно эта спесь, это зло лишь пока,

все равно вам от смерти не скрыться за взяткой...

Если там, за порогом, не воля твоя,

но, как сон, чьи-то тени и буквы мелькают,

так зачем чьи-то жизни, как гвозди вбивать

в то, что там, за порогом, душа не узнает?

Есть волшебная связь расстояний-времен,

есть непознанный смысл между жизнью и смертью;

он сквозит иногда со страниц и знамен,

он звучит иногда в обезглавленном сердце.

Есть два способа жить, есть два способа быть

в этом мире нелепостей: жить без остатка

или злом многокрасочным быть: то есть, жить,

попирая других, выпадая осадком...

Способ жить для тебя выбирает Судьба;

от рождения - быть подлецом иль героем,

но спокойствия в мир не несет их борьба,