Чтение онлайн

Извольте кушать: перед вами честь;

Ее не трону».

Священник Что же вы?

Егор Львович Рыдая,

Сжимал руками руку старика я.

«Не плачьте! — добрый говорил солдат. —

Пусть бабы плачут; молодец и хват

За срам считает слезы, за бесславье!»

И ложку дал мне: «Кушайте во здравье».

Я начал есть, но гостя голубка

Все помнил, — между тем из-под платка

Он вздумал выглянуть. — «Смотри, Степаныч,

Какой хорошенький! <но> только на ночь

Куда его девать мне? — Был бы мне

Он истинной отрадой!.. На окне

Он в руки попадется Чудодею;

Злодей ему свернет наверно шею...

Степаныч, друг мой! я почти жалею,

Что прилетел несчастный голубок».

— «Ххмм! для него нашелся б уголок

И у меня, — сказал солдат с улыбкой. —

Но берегитесь: дядюшке ошибкой

Проговоритесь сами ж». — «Ничего

Не опасайся, — прервал я его, —

Как рыба буду нем! и сизокрылый

Тебя же просит: видишь ли, мой милый?

Он так и кланяется». — «Вечерком, —

Старик промолвил тут, — за голубком

Я стану приходить, или вы сами».

— «Да, друг мой, да! Своими я руками

Сам буду относить его к тебе!» —

Так я воскликнул. О своей судьбе,

Тяжелой, горькой, с радости тогда я

Совсем забыл; Степаныча лаская,

Лаская голубка, смеясь, шутя,

Я счастлив был, как может лишь дитя

Быть счастливым.

Священник Заметить здесь не кстати ль,

С какой премудростью благий создатель

Устроил наше сердце, как и среди тьмы

Свой свет нам посылает? Рвемся мы

В отчаяньи, из бед не зрим исхода;

Все полагаем: жизнь, судьба, природа

В коварном заговоре против нас.

Посмотришь: мы ж смеемся через час!

Вселенна вдруг стала иной? Нимало!

Спасенья ли светило просияло,

Расторгся ли покров ненастных туч?

И то бывает; чаще же тот луч

Не солнечный, — светляк блеснул смиренный,

Но блеск и червя — блеск нам вожделенны».

Егор Львович Я был ребенком.

Священник Повторяю вам:

Доколе жертвуем еще мечтам,

Доколе в мире, — все мы дети те же.

Егор Львович Есть исключенья.

Священник Может быть; но реже

И Феникса. Кто хладен ко всему,

Кто под луной ни сердцу, ни уму

Уже сыскать не в силах пищи здравой,

Кто не прельщен ни счастием, ни славой,

Ни теплотой от алтаря наук,

Тот — срезанный от древа жизни сук:

Он в персях носит семя разрушенья

И на земле не более мгновенья

Останется. — Но даже он, пока

Могильщика отрадная рука

В безмолвном граде мирного кладбища

Не отворила мертвецу жилища

Единого приличного ему, —

Пусть он, слепец, и к богу своему

Не прибегает, пусть и в самой вере

Не видит ничего, — по крайней мере

Хотя на миг среди скотских сластей

Забвенье он встречает.

Егор Львович Да! людей

Знавал и я: Манфреды в разговорах,

Конрады, Лары; в их потухших взорах

Читал я неоспоримый довод,

Что неохота обмануть народ

На них надела страшную личину. ..

А подадут шампанское, дичину,

Уху, душистый страсбургский пирог, —

И тот, кого, казалось бы, не мог

И сам Орфей привесть в движенье, — чудо!

Расцвел незапно: озирает блюдо,

И взор немой совсем уже не нем;

Хватает нож, однако же не с тем,

Чтобы зарезаться с хандры и скуки;

Мертвец мой ожил: щеки, брови, руки —

Все движется, — и доказал пирог,

Что нашим братом человеком бог

И Лару создал. — Но витийства жару

Мне ль предаваться? оставляю Лару.