Чтение онлайн

Правду сердце мое говорило,

И ограда была не страшна.

Не стучал я - сама отворила

Неприступные двери она.

Она, таинственная возлюбленная, не мусульманская гурия, не петербургская блудница, не аскетическая монахиня, чей смутный облик угадывался в снежной маске Петербурга, в чаду у трактирной стойки, в ресторанном голубом омуте: "Дыша духами и туманами, Она садится у окна..." Кто это - звезда или женщина? "И звенели, спадая, запястья громче, чем в моей нищей мечте".Звенящие запястья пляшущей танцовщицы - Иродиады, Семирамиды, Саломеи, а может быть, светлой звездной богини Иштар, Инанны? Там, в шумерском эпосе, Инанна раздевается в аду, снимает налобную ленту "прелесть чела", лазурное ожерелье, золотые запястья, сетку - "ко мне, мужчина, ко мне" - с груди, повязку "одеянье владычиц" - с бедер; не одежды, а знаки власти над мужским миром.

В блоковском раю лишь спадающие запястья, нет туманного покрывала, нет снежной маски, нет "темной вуали" и склоненных страусовых перьев. Здесь все иное.

Благоухающая, как мироносица, Она в благоуханном саду, и между ними нет расстояния.

Но здесь невольно вспоминается другой образ из древних мистерий, дошедший до нас в двух версиях: Апулея и Евангелия.

В "Золотом осле" чувственная матрона, принимающая осла, осыпает его розовыми лепестками, умащивает благовониями. Сладострастный юноша, превращен в осла на любовном ложе. Божественная Изида, богиня женственности и плодородия, сжалилась над ним и вернула юноше человеческий облик. Неоплатоник, утонченный мистик Апулей превратил в роман сюжет мистерии, где животная, "ослиная" природа человека преображается в духовную под воздействием вечной женственности.

В Евангелии Христос въезжает в Иерусалим на осле. Этот осел - символ преображенной чувственной природы человека.

В поэме Блока "Соловьиный сад" осел остается внизу, у подножия звездного сада. Осел - вечный труженик на земле, ему нет входа в неприступную райскую обитель. Человек, оставивший свою земную природу вечного труженика, воспарил ввысь, над своей нищей мечтой и обрел то самое райское блаженство, которое было утрачено первыми людьми сразу после вкушения запретного плода с древа познания.

За нарушение запрета Адам был обречен на труд в поте лица на земле, которая произрастит ему "тернии" и "волчцы". Земля - каменистая, слоистая осталась внизу, Проклятие вечного труда в поте лица оказалось снятым. Адам вернулся в свой Эдем, оставив внизу в образе осла свою греховную земную оболочку и проклятие труженика.

Сюжет "Соловьиного сада" полярно противоположен библейскому сюжету изгнания из рая. Как бы завершив круг, человек возвращается в райский сад, и никто не препятствует его пребыванию там... Никто. Но внизу, на земле, на берегу житейского моря, раздается крик земной твари, и происходит очередное превращение: осел теперь не воплощение грубой физической силы, а символ прирученной человеком природы. Как часть его души, вопиет он к вершинам звездного соловьиного сада:

Я окно распахнул голубое,

И почудилось, будто возник

За далеким рычаньем прибоя

Призывающий жалобный крик.

Крик осла был протяжен и долог,

Проникал в мою душу, как стон,

И тихонько задернул я полог,

Чтоб продлить очарованный сон.

Нет, это только почудилось. Ведь сюда "не доносятся жизни проклятья". Это был крик из глубины самой человеческой природы, из глубины души. Доступ в рай был свободен, но, чтобы покинуть рай, пришлось преодолевать тернии.

И, спускаясь по камням ограды,

Я нарушил цветов забытье.

Их шипы, точно руки из сада,

Уцепились за платье мое.

Человек сам изгоняет себя из рая. За терновой оградой страданий и скорби человек слышит шум житейского моря, рокот прибоя, крик стихии. Мистики называли Христа "новым Адамом". Новый Адам Блока возвращается в мир, чтобы спасать его, как Христос, но там, в этом мире, человек сам находит свое спасение:

А с тропинки, протоптанной мною,

Там, где хижина прежде была,

Стал спускаться рабочий с киркою,

Погоняя чужого осла.

Что значит - "чужого осла"? Чужой он для рабочего или для героя? Ответить на этот вопрос невозможно. Но в поэтическом контексте слово "чужой" звучит трагически. Вернувшись из рая, человек стал чужим для земли, как в раю он был чуждым раю.

И все-таки осел и рабочий спускаются с тропинки, "протоптанной мною". Кремнистый путь, который видится человеку в соловьином саду, хотя и превратился в дорогу, но это все тот же древний путь человечества, и по этому пути идет осел, усталый от ноши.

Время действия "Соловьиного сада" - неизвестное число "неизвестно которого дня". Кажется, что прошла только одна ночь, но уже нет хижины на берегу, и лом заржавел и затянулся мокрым песком. Значит, по земным измерениям прошло много времени. Как и в Библии, как и в фольклорных сказаниях, здесь время действия - вечность.

Но даже и в вечности есть свое движение сюжета. Изгнанный из рая человек теперь вернулся в мир добровольно. Он сам выбрал свой земной путь, тропинку, протоптанную прежним, "ветхим Адамом". Его таинственная вечная возлюбленная осталась в безмятежном раю соловьиного сада, окутанного туманной дымкой рассвета.

Рокот морской стихии - голос хаоса - врывается в мир поэта. Поэт, писал Блок, сын гармонии, но гармония рождается из космического хаоса. Чтобы услышать гармонию, надо преобразовать хаос в космос, но для этого необходимо открыть слух стихии.

"Незнакомка" и "Соловьиный сад" - мир земной и небесный. Но под этими двумя мирами есть третий, нижний этаж райка (вертепа) - фольклорного театра, в деревянной коробке которого разыгрывались сюжеты древних мистерий. Там действие происходило сразу и на небе, и на земле, и в аду. Христос после воскресения спускается в ад, чтобы освободить умерших, снять оковы, простить все грехи, "разорвать клятвы"...

Блоковский ад - хаос вьюги, хаос снежной пурги, хаос стихии, разбушевавшейся и неукротимой. Здесь, в нижнем этаже райка, в "подвале", уже нет упорядоченных сюжетов, как в "Незнакомке" и "Балаганчике". Здесь льется настоящая кровь, а не клюквенный сок. Древняя мистерия предстает в своей первозданной, стихийной жестокости.

Уже в романе Достоевского "Идиот" традиционный сюжет "Христос и блудница" был вывернут наизнанку. В Евангелии Христа погребает блудница Мария Магдалина, у Достоевского Христос - Мышкин - рядом с зарезанной Настасьей Филипповной играет в дурачка с "разбойником" Рогожиным. Такова "пьета" Достоевского. Она ближе, как это ни покажется странным, к древним библейским сюжетам, где "подвешивают на крюк" блудницу.

В Незнакомке просвечивает лик Настасьи Филипповны, но там она небесная возлюбленная, преданная поруганью на земле. В поэме "Двенадцать" для блудницы Катьки нет "неба", как нет его для Настасьи Филипповны. Катька убита шальным выстрелом, убита почти случайно, стихийно, но лицо этой стихии - лицо Христа в белом венчике ледяной пурги, снежных роз. Раньше из снежной маски, из вьюги возникало лицо Незнакомки, теперь - лик Христа. Упрекавшие Блока в банальности "белых венчиков" не поняли образа: ведь розы скручены из снежных вихрей и водоворотов пурги.