Поэтика медицины: от физиологии к психологии в раннем русском реализме
Шрифт:
Психологизирование в романе достигает своей высшей точки в дневниковых записях Любоньки, в которых эстетика «натуральной школы» транспонируется в автобиографическую саморефлексию. В дневниковых записях Любонька пытается описать свое внутреннее состояние, устанавливая взаимосвязь между ним и внешними обстоятельствами (причем эта интроспекция совершается согласно психологическим законам, ясным для читателя, что значительно повышает ее значимость). Источником психологической правдоподобности такого самоанализа является психологический дискурс того времени с его анализом внутреннего развития человека и связей биографического нарратива с психическим состоянием индивида [17] .
17
При переходе от романтической науки о душе к психологии и психиатрии 1840–1850-х годов происходит постепенное исчезновение понятия автономного субъекта. Хотя «внутренние процессы» как предмет исследования и выдвигаются на передний план (это значит, что чувства и биография отдельного человека релевантны для психологического анализа), психика человека при этом оказывается лишь фактором, по которому можно определить его отношение к окружающему миру (что, в свою очередь, указывает на тенденцию к психологическим обобщениям). Ментальные процессы анализируются с целью установления их схожести с другими процессами, а человеческая психика становится конструктом, состоящим из определенных (социальных, биографических или психологических) величин. В России большое влияние получает теория В. Гризингера (1817–1868), считающего различные формы психических расстройств не самостоятельными заболеваниями, а определенными стадиями процесса болезни. Его теория дегенерации как объяснение индивидуальных патологий имела большое значение для дальнейшего развития психиатрии и психологии (ср.: [Schmiedebach 1989: 267]). Состояния психического здоровья и болезни рассматриваются не как кардинально противоположные, а как определенные «градусы» на шкале психического состояния человека. Болезненные состояния понимаются как усиление наклонностей и аффектов (или в качестве их градуальной дегенерации), уравновешенных в психически здоровом человеке (ср.: [Schmiedebach 1989: 266], [Roelcke 1999: 88ff.]). Понимание здоровья и болезни как двух взаимоисключающих состояний сменяется утверждением о возможности существования многих градуальных степеней «дегенерации». Это приводит к существенному расширению психопатологического спектра и таит в себе возможность «проникновения» психиатрии в повседневную жизнь и придания биографическим факторам особого значения в формировании психики. Особое внимание уделяется при этом не только патогенному влиянию внешних факторов, но и развитию отдельного человека. Гризингер как «историк психики» соединяет в своих трудах анализ внутреннего мира человека и мысль о личном внутреннем развитии с исследованиями социальной среды. Все концепции психологии развития имеют нечто общее: все они рассматривают психику человека как результат дискурсивируемых эмоций и событий его жизни (ср.: [Balmer1982: 113–195]). Самонаблюдение субъекта, обнаруживающее специфические качества психики, имеет для психологии такое же значение, как и наблюдение за субъектом со стороны. Все это значимо для развития литературного психологизма в пределах реализма.
Анализ дневниковых записей Любоньки ясно показывает, что хотя жизненные обстоятельства и играют решающую роль в развитии ее характера, само это развитие должно рассматриваться как «индивидуальное», т. е. в контексте событий жизни героини, и ни в коем случае не как «типичное» или обобщенное. Ее характер является не продуктом социального окружения, а суммой событий всей ее жизни. Он есть результат как «последовательной адаптации мирового опыта» [Thome 1986: 74], так и динамического процесса ее личного развития. Основным оказывается тезис, согласно которому «Я» [18] героя вырастает из его личной истории. Сознание героя является сознанием саморефлектирующим и конституирующим нарративный процесс. Характер Любоньки конституируется как с помощью внешней авторской перспективы, так и с помощью автобиографических дневниковых записей. Одновременно с этим в дневниковых записях отчетливо моделируется ситуация личного кризиса (любовного конфликта) рефлектирующей героини. «Самопсихологизирование», переданное в тексте через рассказ от первого лица о мотивации поступков и развитии проблемной ситуации, перерастающей в патологический кризис, достигает высокой степени непосредственности, которая была бы невозможна исходя из одной только авторской перспективы. Развитие любовного конфликта описывается преимущественно самой героиней, поэтому «недостаток» информации, данной непосредственно автором, возмещается при помощи подробного психологического обоснования. В этом контексте именно фундаментальный кризис является импульсом к тому, чтобы из первоначальной наклонности к саморефлексии возникло стремление героини самой писать текст своей жизни. Встреча с дворянином Бельтовым, несущим черты «лишнего человека», вносит резкую перемену в до этого спокойно протекавшую жизнь Любоньки и становится предметом рефлексии героини: «Я много изменилась, возмужала после встречи с Вольдемаром; его огненная, деятельная натура, беспрестанно занятая, трогает все внутренние струны, касается всех сторон бытия. Сколько новых вопросов возникло в душе моей! Сколько вещей простых, обыденных, на которые я прежде вовсе не смотрела, заставляют меня теперь думать» [Герцен 1954–1966 IV: 183].
18
К понятию «Selbst» и его отличию от «ich» в нарративных самопрезентациях см.: [Schmid 2000:9–13]. Связь между двумя этими понятиями дефинируется им следующим образом: «Die Beziehung zwischen Ich und Selbst l"asst sich mithin wie folgt bestimmen: Das Selbst ist jene immer schon existierende Ganzheit eines Individuums, das als seinen deutlichen Ausdruck das Ich hervorbringt. Dieses Ich zeichnet sich seinerseits durch Individualit"at, Identit"at und Entit"at aus. Von entscheidender Bedeutung f"ur den Vorgang der Ichbildung ist seine narrative Natur» [Schmid 2000:12]. «Selbst» является более высокой инстанцией, чем «ich». «Selbst» уже содержит «ich» в себе, существует до его появления и осуществляет функцию наблюдения и регулирования по отношению к нему, следовательно, не может рассматриваться в качестве производного «ich»-инстанции.
Муж героини, узнавший о ее любовной связи, глубоко переживает это, его реакцией на измену жены являются апатия и разочарование. Воспоминания Любоньки о былой любви к нему не позволяют ей думать о разрыве с мужем. В то же время моральные законы «здоровой» нормальности искажают перспективу совместной жизни с Бельтовым. В этом аспекте Любонька может воспринимать свое настоящее положение только как «больное»; ее конфликт выливается в презрение к себе из-за слабости воли и совершенного ею «проступка», героиня не видит конструктивного выхода из сложившейся ситуации. Ей совершенно ясно, что попытка освобождения от социальных норм может привести к изоляции, перспектива найти счастье в любовной связи с Бельтовым является слишком неопределенной.
Но почему же все герои этого романа терпят поражение, несмотря на первоначально многообещающие возможности собственного «освобождения»? Ни одна из биографий романа не может служить примером удавшейся жизни, несмотря на то что общественные условия в изображении автора не предопределяют развития героев, следовательно, не могут ему препятствовать. Герои романа не страдают также недостатком самоанализа, тем не менее за их саморефлексией не следуют поступки, они отмечены неспособностью сделать «последний шаг». Причину этого явления нелегко определить однозначно. Название романа подсказывает, что основной вопрос, поставленный писателем, — это вопрос вины (что маркировало бы моральные стороны поведения героев в их личных конфликтах). Впрочем, особенности построения романа и стратегия конструирования сознания героев опровергают гипотезу о «моральной монополии» автора, поэтому на вопрос о причинах общественных и личных конфликтов, изображенных в романе, однозначного ответа дать нельзя. В итоге становится ясно, что предположение о разработке в романе вопроса вины является ошибочным и ведет в неверную сторону. Таким образом, автор отступает от идеологических принципов «натуральной школы», требующих определения (и называющих) виновника социальных болезней.
Герцен стремился показать невозможность одностороннего объяснения социальных и личных проблем героев. Автор не предлагает однозначных ответов и одновременно отказывается от типизировании в пользу процессуальных структур. В этом романе каждая социальная ситуация, каждая диалогическая связь между отдельными персонажами оказывается проблематичной.
Изображая психическое развитие героя и человеческие отношения во всем их многообразии, Герцен по-новому освещает проблему статуса литературы и действительности. Действительность изображается при помощи приема литературного психологизирования, близкого и понятного читателю. Автор выступает в роли психолога, устанавливающего характер героев, их психическое и моральное состояние и связывающего все это с «психическим» состоянием общества. Текст не претендует, однако, на непосредственное отображение действительности путем наполнения романа множеством фактического материала, эту действительность конституирующего. Автор показывает действительность в том виде, в каком она предстает глазам отдельного человека. Общественная реальность подается в романе лишь через призму сознания героев.
Психологизирование становится основным приемом поэтики Герцена. Литература превращается в экспериментальное поле для исследования возможностей развития отдельной личности в определенных условиях, правдоподобность изображения достигается при этом с помощью динамичного изображения психики действующих персонажей. Эта динамика появляется как результат включения в литературный дискурс сегментов антропологических знаний, содержащих определенные коннотативные связи, установить которые было бы невозможно за рамками литературного произведения [Thome 1986:74]. Соотношение между литературой и обществом приобретает новую форму. На уровне прагматики устанавливаются новые отношения между текстом, читателем и автором, большую роль в которых играет знание контекста. Позиция, призывающая читателя самому определять виновника социального неустройства, релятивируется с помощью структурной композиции романа. Читатель должен осознать, что действительность слишком сложна, чтобы быть однозначной. Вопрос о соотношении морали, науки и социальных норм ставится вместе с этим по-новому. Литературная психограмма затрудняет функционирование однозначных коннотативных связей и заменяет их многозначностью на уровне прагматики. Одновременно с этим читатель должен связать моральную дилемму вины с жизненной ситуацией читателя. Но какова же позиция человека по отношению к действительности? Познание действительности и познание связи между ней и отдельной личностью стимулируется с помощью «переработки» «внешней» истории в историю собственную. Образ реального человека прочитывается теперь не из его оппозиции к действительности, а из рассматриваемого через призму психологии и находящегося в постоянном развитии процесса ее познания [Thome 1986: 40]. Задача человека заключается при этом в постепенном усвоении и переработке действительности. Характер человека понимается, следовательно, как динамический, находящийся в постоянном развитии и взаимодействии с внешним миром [19] . Литературная обработка всего этого возможна, однако, лишь в том случае, когда допускается возможность выхода за рамки субъективного и объективации психического развития индивидуума.
19
Здесь можно говорить скорее о «psychische Akte in statu nascendi», чем о результате предшествующих психических процессов [Thome 1986: 40].
Мы можем, таким образом, наблюдать два этапа развития психологического реализма из поэтики медицины. Начальный этап — внедрение в литературу «натуральной школой» «медицинского реализма», использующего психологию в качестве функциональной и организационной модели для постулировании высказываний в области антропологии и социологии. Интерес к проблеме взаимосвязи между индивидуумом и обществом направляется в своем дальнейшем развитии на внутренний мир человека. Достоевский в романе «Бедные люди» разрабатывает проблему взаимосвязи отдельной личности и общества на психологическом уровне и показывает процесс внедрения социальных норм во внутренние структуры психики героя. Психология является при этом не инструментом выражения идеологических убеждений автора, уместнее говорить здесь о ее эстетизации. Герцен в романе «Кто виноват?» изображает парадигму возможностей внутреннего развития личности в отведенных ей социальных рамках. На первый план при этом выходит проблема самосознания и обретения героем независимости от социума посредством самоанализа.
Литература
Бахтин 1972 / Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1972.
Белинский 1953_1959 / Белинский В. Г. Полное собрание сочинений. М., 1953–1959.
Виноградов 1969 / Виноградов В. Проблемы типологии русского реализма. М., 1969.
Герцен 1954–1966 / Герцен А. И. Собрание сочинений: В 30 т. М., 1954–1966.
Григорович 1956 / Григорович Д. Петербургские шарманщики // Григорович Д. Избранные произведения. М.; Л., 1956.
Гурвич-Лищинер 1994 / Гурвич-Лищинер С. Творчество Герцена и развитие русского реализма середины XIX века. М., 1994.
Достоевский 1973–1988 / Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л., 1973–1988.
Литтре 1847 / Литтре Е. Важность и успехи физиологии // Современник. 1847. № 2.
Манн 1969 / Манн Ю. В. Философия и поэтика «Натуральной школы» // Проблемы типологии русского реализма. М., 1969.
Цейтлин 1965 / Цейтлин А. Г. Становление реализма в русской литературе. (Русский физиологический очерк). М., 1965.
Anz 1989 / Anz Т. Gesund oder krank? Medizin, Moral und "Asthetik in der deutschen Gegenwartsliteratur. Stuttgart, 1989.
Balmer 1982 / Geschichte der Psychologie. Bd. 1: Geistesgeschichtliche Grundlagen / Hrsg. von H. Balmer. Weinheim; Basel, 1982.
Hess 1993 / Hess V. Von der semiotischen zur diagnostischen Medizin: Die Entstehung der klinischen Methode zwischen 1750 und 1850. Husum, 1993.
Jaspers 1954 / Jaspers K. Psychologie der Wahrnehmungen / 4. Aufl. Berlin, 1954.
Roelcke 1999 / Roelcke V. Krankheit und Kulturkritik: Psychiatrische Gesellschaftsdeutungen im b"urgerlichen Zeitalter (1790–1914). Frankfurt/M.; N.Y., 1999.
Schmid 2000 / Schmid U. Ichentw"urfe: Russische Autobiographien zwischen Av-vakum und Gercen. Basel, 2000.
Schmiedebach 1989 / Schmiedebach H.-R. Wilhelm Griesinger: Der umstrittene Psychiater // Wunderblock. Eine Geschichte der modernen Seele. Wien, 1989. S. 265–271.