Чтение онлайн

Парадоксальным образом, верблюд предстает здесь гарантом безопасности, некой башней слоновой кости. Мне на верблюде ездить не приходилось, но я наслышан о том, как страшно на него забираться и на нем сидеть, а также о том, что он служит двойным орудием вымогательства: деньги с туристов взимают за помощь как в залезании на него, так и тем более в спуске. Но определенную дистанцированность от змей и скорпионов он, наверное, обеспечивает.

5

Возвращаясь к нашим слонам и верблюдам, самый потрясающий их совместный номер попался мне лет тридцать назад на поздравительной Hallmark card, которую мне сейчас удалось разыскать в Интернете. Вот ее лицевая страница:

Вместо заключения

Искусство поэзии — 2010[812]

Поэт, сказавший, господи прости,

Поэзия должна быть глуповата,

Был наше все, и потому для нас

Так это ясно, как простая гамма.

И мы ему давно уже простили

Рифмованную гиль и взгляд и нечто,

Туманну даль и глупую луну,

И даже

те, те, те

и

те, те, те.

Тем более, он понимал, что проза —

Совсем иное дело, ибо мыслей

И мыслей точных требует — без них

Блестящие не служат выраженья

В ней ни к чему; любимца ж муз смешит

Хлопочущий над мыслями прозаик:

Поэту дай он мысль, какую хочет,

А лучше — глупость, в смысле глуповатость,

Тот завострит ее с конца и, рифмой

Летучей оперив, запустит в цель,

И дело в шляпе.

Ну, а если нет?

Что делать с тем, что где-то по соседству

С поэтом чувств, в его тени невидный,

Творил другой, чей голос был негромок

И дар убог, как сказано в стихах,

Но кто снискал венец поэта мысли, —

Как если б вправду сумеречность слога

Была залогом мыслей глубины.

Но он занес, как некий херувим,

Нам пару строчек интеллектуальных —

Метафизических.

Так это называлось

У англичан когда-то и опять,

По мановенью мэтра-модерниста,

Арбитра вкусов, школ и репутаций,

Ревизовать сумевшего каноны,

Вдруг стало модным в лондонском кругу,

А там и к нам проникло в виде стеба,

Столь боговдохновенного, что уши

Развесишь и внимаешь поневоле,

Тому, как Парфенон и Лобачевский,

Джон Донн, зубная боль, пространства конус,

И греческая церковь, и Мария

Стюарт, она же — Дева-Богоматерь,

Углы, гипотенузы, анжамбманы

Собою испещряют чистый лист,

В попытке заглушить… но умолкаю,

И не беда, что не хватает части,

Какой-то составной, необходимой,

Чтобы концы свести с концами — в прозе,

Но не в стихах, — какой-то части речи.

Уф!.. В прозе, впрочем, тоже все не просто.

Ведь, как признал великий романист,

Когда б хотел он выразить словами

Все, что имел в виду сказать романом,

То должен был бы снова написать

Роман — тот самый, что и написал

Сначала, ибо им во всем почти что,

Что он писал, всегда руководила

Потребность собиранья разных мыслей,

Сцепленных меж собой для выраженья

Себя, — затем, что мысль свой смысл теряет

И страшно понижается, когда

Берется, воплощенная в словах,

Одна, особо — без того сцепленья,

В котором ей пристало находиться.

Сцепленье же составлено не мыслью,

И выразить нельзя его основу

Словами непосредственно, а можно

Посредственно, — подробно описав

Людей, поступки, чувства, положенья.

Так что же получается? Выходит,

Что проза — и уж ладно бы эссе,

С его игрою слов и парадоксов, —

Но и роман, вершина реализма,

Которого герой одна лишь правда,

Силен не мыслью, логикой, а неким

Je ne sais quoi, сцеплением, и значит,

Секрет опять в искусстве — не в уме.

Недаром же и тут нужна suspension

Of disbelief — Шишков, прости, — задержка,

Точней приостановка недоверья

К сцепленьям этим неправдоподобным,

Аванс, и щедрый, выданный с расчетом,

Что смыслом он окупится в конце.

Но есть, есть жанр, опасный для поэта,