347. «Отгремели в дымных тучах разыгравшиеся громы…»
Отгремели в дымных тучах разыгравшиеся громы,Отблистали молний жгучих быстролетные изломы,Вырывайся, как лава, струйкой яркою, нежданноИз расщелин и из трещин огнедышащих вулкана;И весенний дождь веселый голубыми полосамиПал на нивы и на долы, окаймленные лесами,Пал счастливыми слезами первой страсти, вешней страсти,У которой все богатства, вся вселенная во власти.Зашептался, засмеялся дождь в саду моем зеленом,Каждый листик отозвался вздохом, трепетом иль звоном…Сад стоял в цвету, подобно новобрачной у порога,Осыпаемый, как хмелем, благодатью щедрой бога.Дождь прошел с улыбкой вешней. Сад умолк и притаился,Точно он душой безгрешной благодарственно молился,И по небу, из-за тучи с серебристыми краями,Еле спрятанное солнце разбежалося лучами.<1898>
348. СЕРДЦЕ ПОЭТА
Колокол — сердце поэта,Колокол наш вечевой.Не пропадет без ответаЗвон его властно-живой.Всем, кто неправдой унижен,Всем, кто сильнейшим обижен,Голос дарует он свой.Ночью уснувших он будит,Если им гибель грозит,Злых беспощадно осудит,Добрым любовь возвестит.Всем, и богатым и бедным,Звоном торжественно-меднымОн равномерно гудит.Путник с дороги собьется,Всадник погубит коня,—Всем он, гудя, отзовется,Всех ободрит он, звеня.Колокол звоном отраднымСтрашен лишь хищникам жадным,Совам, боящимся дня.В дни треволнений народных,В дни неудач и утратВ звуках его благородныхМир и надежды звучат:Весть, что погибнут обманы,Знак, что исчезнут туманы,Снова лучи заблестят.Если же праздник настанет,Праздник любви и труда,Колокол радостно грянетГимном весне, и тогдаЭхом земля его встретит,Каждый цветочек ответит,Каждая в небе звезда.Песня — пестунья народа,Песня — его часовой.На голос песни свободаШествует смелой стопой.Песнь — это музыка света…Колокол — сердце поэта,Колокол наш вечевой.<1898>
349. О, УМЧИ МЕНЯ ВДАЛЬ!
О, умчи меня вдаль, в горы, в горы с собой,Где сверкают снега, как земной ореол,Где, стрелою пронзая простор голубой,Расправляет звенящие крылья орел;Где земля уж не прах, где не тронет меняГолос света, пустой, как глупцов суета,Где, сильна и горда, не паду я, стеня,Под тяжелою ношей земного креста.О, умчи меня вдаль, чтоб могла я тебяБез боязни любить там, где ветры — цари,Средь цикламен и сосен косматых, любя,Напоить тебя лаской нежнее зари.Здесь туман тяготеет над сердцем моим,Здесь поэзия гибнет на ржавых полях.В горы, в горы умчи, к небесам голубым,Где безмолвная вечность стоит на часах.Между 1896 и 1898
350. ПУСТЫНЯ
Пустыня мертвая пылает, но не дышит.Блестит сухой песок, как желтая парча,И даль небес желта и так же горяча;Мираж струится в ней и сказки жизни пишет.Такая тишина, что, мнится, ухо слышитДвиженье облака, дрожание луча.Во сне бредет верблюд, как будто зной влача,И всадника в седле размеренно колышет.Порою на пути, обмытые песком,Белеют путников покинутые костиИ сердцу говорят беззвучным языком:«О бедный пилигрим! Твой путь и нам знаком:Ты кровью истекал, ты слезы лил тайком.Добро пожаловать к твоим собратьям в гости».<1903>
351. БАШНЯ БЕЗМОЛВИЯ
Есть в Индии, на выступе высоком,Немая башня, вестница земли;Ее далёко видят корабли:Там смерть царит в безмолвии глубоком.Чума и голод рыщут над Востоком.Уж нынче многих в башню принесли;Над ними грифы тризну завели,А кости дождь в залив умчит потоком.Как изваянья бронзовые, спятНа древних камнях парсовой гробницыПротивные пресыщенные птицы;Их головы змеиные висят…А солнце жжет, от зноя воздух глохнет,И на песке вода горит и сохнет.<1903>
352. СИРИУС
Надменный Сириус на полночи стоял.Звенел морозный вихрь в ветвях обледенелых.На гребнях тяжких волн, в изломах снежно-белых,Дробился лунный свет и искрами блистал.Но глух был грохот волн, от бури поседелых,Как будто с вечных гор катился вниз обвал,И клочья пены вихрь налетом с них срывалИ вешал на камнях и скалах почернелых.В спокойных гаванях дремали корабли.Но гордый огонек заметил я вдали:То вдруг он возникал, то пропадал в просторе.Безумная душа, кто ты? Зачем? Куда?Вот новая средь звезд затеплилась звезда.А там, где был огонь, оделось в траур море.<1903>
353. СТЕПНАЯ ДОРОГА
«Засни, засни… — весь день докучно,Однообразно, однозвучноЗвенят и стонут бубенцы. —Засни, о странник наш печальный,Засни в степи многострадальной,Где спят бездольные слепцы».«Засни, засни, — мне шепчут травы, —Людские козни так лукавы,Ты так измучен весь борьбой.Сон принесет тебе забвеньеИ неземное примиреньеС людьми, и с жизнью, и с судьбой».И теплый ветер, пролетаяНад тощей нивой и склоняяЕе колосья до земли,Вздыхает тихо и глубоко:«Засни, засни здесь одинокоИ зову сердца не внемли». Я и сплю и не сплю… Чьи-то стоны ловлю. Динь-динь-дон, динь-динь-дон… Колокольчика звон Мне уснуть не дает, — Он гудит, он поет: «Я — страдальческий стон Из глухих деревень, Я несусь ночь и день От голодных, больных, И уснувших бужу, И везде нахожу Эхо горестей их».Вздрогнул я… Но вокруг та же степь, небосклон,И всё так же гудит колокольчика звон…Тихий вечер идет… Дремлют нивы в тени:«О, усни, бедный путник, усни…» Я и сплю и не сплю… Чьи-то вздохи ловлю: Вздохи давят мне грудь, Не дают отдохнуть. Шепчет кто-то родной: «Я не ветер степной. Я от муки иссох. Я — страдальческий вздох Истомленных сердец. О, внемли мне, певец! Всюду, всюду вокруг, Как зловещий недуг, Голод крылья простер И, как хищник, как вор, Всё украл, всё унес, Кроме горя и слез».И опять вздрогнул я… Но вокруг — тишина…В небе острым серпом засияла луна…Светят звезды… Всё спит в утомленной степи.Ветер шепчет: «О странник мой, спи». Я и сплю и не сплю… Чей-то голос ловлю, Голос грозный, как бич, Как воинственный клич: Мысль бессонная мне Говорит в тишине: «Я, как совесть, сильна, Я, как буря, вольна, Я — сияние дня, Нет цепей для меня, Я повсюду парю, Со звездой говорю, Я, как море, чутка И, как скорбь, глубока…Всё, что видела я, не забуду.За тобой понесу я повсюдуЭтих мук безнадежных хаос,Эту мрачную тьму без рассвета,Этот вечный призыв без ответа,Это море кипящее слез.От тебя отниму я забвенье,Отравлю я твое наслажденье…Ты к устам ли влюбленным прильнешь —Пред тобою я, бледная, встануИ раскрою кровавую рану,И любовь оттолкнешь ты, как ложь.И одна за другой со слезами,Как туман на заре, пред глазамиТени женщин вдали проплывут:Как их щеки землисты и впалы!Как их взоры мрачны и усталы!Как измучил их голод и труд!Видишь — мать, и ребенок голодныйТянет грудь ее с мукой бесплодной…О, как ей его жизнь дорога!Но дитя не спасти ей любовью!Уж из десен, сочащихся кровью,На него дышит смертью цинга.А когда ты к губам воспаленнымПоднесешь свой бокал с опененным,Резво мечущим искры вином —Я явлюсь к тебе в образе новомИ напомню виденьем суровымПогребенное в сердце твоем:Степь глухая… бураны… сугробы…Среди них, как забытые гробы,—Села… Черные избы без крыш…Дым из труб закоптелых не вьется.„Хлеба! Хлеба!“ — как вопль, раздается,Но зерна не отыщет и мышь.Там живут безнадежно и глухоТвои братья по крови и духу,Тот великий смиреньем народ,Кто бросает для нас свои зерна,Сам же, темный, голодный, покорноВечный крест свой до гроба несет.Ты увидишь его пред собою,Истомленного грозной судьбою,И пронзит тебе душу печаль,Нервно дрогнет рука и уронитСвой бокал, и, как сердце, застонет,Разбиваяся об пол, хрусталь».Я проснулся. Теперь уже мне не уснуть.Предо мной и за мной — опечаленный путь.На безмолвной степи мутный сумрак лежит.Над равниной степной звездный полог дрожит.Бубенцы, как во сне, говорят, говорят,Точно сердцу о чем-то напомнить хотят…Сердце ноет в груди… Сердце стонет в ответ…Нет покоя ему и забвения нет!Бубенцы всё звенят: «Не уснуть… не уснуть…»Предо мной и за мной — опечаленный путь.<1903>
354. «Пора! Уж тишина давно гнетет кошмаром…»
Пора! Уж тишина давно гнетет кошмаром,Весь воздух до небес грозою заряжен,И тучей сизою дымится, как пожаром, Отяжелевший небосклон.Как жаждущий цветок, без бури сердце вянет.Душнее и душней! Нет силы кровь унять.Неужто небо нас опять грозой обманет, Неужто снова ждать и ждать!Но больше ждать нельзя. Скорей бы тяжким громомРазбилась тишина. Сквозь горы туч седыхПробилась молния сверкающим изломом, И хлынул крупный дождь из них.Пусть молния, как меч, в древнейший дуб вонзится,Пусть слабых оглушит раскатом гулким гром,И замертво падет, кто божьих гроз боится, И много гнезд снесет дождем.Зато как всё потом вздохнет свежо и вольно!Как птица, и цветок, и колос оживет!Грозы! Скорей грозы! Дышать уж стало больно, И сердце в грудь, как молот, бьет.<1903>
355. «Шарманка за окном на улице поет…»
Шарманка за окном на улице поет.Мое окно открыто. Вечереет.Туман с полей мне в комнату плывет,Весны дыханье ласковое веет.Не знаю, почему дрожит моя рука.Не знаю, почему в слезах моя щека.Вот голову склонил я на руки. ГлубокоВзгрустнулось о тебе. А ты… ты так далеко!<1903>
356. «Я весною люблю одиночество…»
Я весною люблю одиночество;Я весной лишь природу люблю,В каждом вздохе я слышу пророчество,В каждом звуке намеки ловлю.Пусть ничто никогда и не сбудется, —Мне восторги дороже всего.Лишь в несбыточном счастие чудится,Лишь в далеком светло божество.Я весною брожу как потерянный,Небо слушаю, землю, себяИ капризным волнам, неуверенный,Отдаюся, грустя и любя.В сладкой лени и детской беспечностиНикого ни о чем не молю.Я плыву по волнам бесконечности,Я весну одиноко люблю.<1903>
А. А. КОРИНФСКИЙ
Аполлон Аполлонович Коринфский родился 29 августа 1868 года в городе Симбирске в небогатой дворянской семье. Отец его. Аполлон Михайлович, кандидат естественных наук Казанского университета, много лет прослужил в должности городского судьи и мирового посредника, а затем поселился в своем имении, сельце Ртищево-Каменскнй Отколоток Симбирского уезда. Там и прошло детство поэта. Мать Коринфского, Серафима Семеновна Волкова, умерла в день рождения сына, и все заботы о судьбе осиротевшего мальчика легли на отца.