Чтение онлайн

– Потому что вы со всеми женщинами так делаете? – спросила Ирина, не удивившись.

– Нет, только с теми, кто пишет стихи. А вообще-то мне ваши губы нравятся. Вкусные, должно быть.

Ирина, словно не веря в услышанное, смотрела несколько секунд в его склоненное к ней лицо, потом решительно и сердито зацокала каблучками к двери.

– Да подождите, это же из письма Натальи Гончаровой!.. – Дима побежал за ней по лестнице. – Это все читали, ну что вы, Ирина Акимовна! – Когда Ирина остановилась и удивленно повернулась к нему, он встряхнул ее легко за плечи. – Ну?! Она писала Пушкину про какую-то там женщину, что все в ней хорошо, а вот губы – тонкие. «Такие губы, верно, невкусно целовать».

– Проводите, – тихо сказала Ирина и оглянулась в поисках сопровождающего ее мальчика и меховой накидки.

– Давайте читать стихи, – предложила Ирина, когда они медленно побрели по темной улице.

– Пощадите, – взмолился Дима, – мне все равно ничего в голову не лезет, кроме «...ваш нежный рот – сплошное целованье...». М. Цветаева. А если вы свое прочитаете, не дай бог, из меня пародия вылезет.

– О чем же мы будем говорить? Вы такой странный.

– А мы не будем говорить, – Дима обнял и чуть прижал к себе маленькую женщину, покосившись в сторону двинувшейся за ними машины, – мы будем идти молча и долго. А потом в конце просто поцелуемся.

Так и сделали через десять минут. Дима не стал наклоняться, он легко поднял Ирину вверх и перед поцелуем подышал на близкие губы, словно хотел растаять пойманную снежинку.

– Приходите завтра в оперу, – сказала Ирина, покачала головой, словно не веря во все это, и побежала к машине.

Дима дождался, пока отъедут подальше два красных огонька, и быстрым шагом пошел в гостиницу.

Не переодеваясь, постучал к Хрустову. Два раза, потом еще один.

– Получилось? – спросил он, когда дверь открылась.

– Финансовый клуб, – сказал Хрустов, приглашая его жестом проходить.

– Нет, ты – ко мне.

Хрустов расположился в кресле, а Дима раздевался во время разговора перед зеркалом, аккуратно развешивая на плечиках одежду.

– Что такое финансовый клуб? – Он осмотрел воротник рубашки и бросил ее, подумав, на пол.

– Богатые люди за определенный взнос вступают в клуб, который гарантирует либо сохранность их капитала, либо его преумножение. Выбирается староста, он ведает основными фондами. По типу бандитского общака. Если у кого-то из членов проблемы – ему выделяют деньги под проценты или залог. Советы, юридические консультации, адвокаты в случае непредвиденных обстоятельств и так далее. У них все схвачено – банки, кредиты.

– А что про портовиков? – Дима стоял перед ним в плавках и носках.

Хрустов, немного оторопев, рассматривал белые носки и черные плавки.

– Предположительно, город контролируется так называемыми центровиками и портовиками. За центровиками – дележ прибыли крупных предприятий, незаконные сделки с ресурсами и военной техникой, за портовиками – море, рыба, перевозки. Если исходить из той информации, которую вы дали, данный финансовый клуб под вывеской поэтического салона относится больше к центровикам.

– Есть еще в городе такие клубы? – Дима отжимался от пола одной рукой.

– Да. Есть что-то подобное в клубе моряков. Соответственно там управляют портовики. Особой вражды между клубами не замечено, но в прошлом году пристрелили заместителя отдела эксплуатации пассажирских судов и двух директоров коммерческих банков. Какая-то война идет, нужно ли влазить так глубоко, чтобы выдергивать имена? Это дорого.

– Нет, спасибо. Отличная работа. С завтрашнего дня веди меня. Поедем в оперу.

– Не люблю оперу, – сказал Хрустов. Дима удивленно посмотрел на него.

– А еще? – спросил он.

– Что – еще?

– Еще что ты не любишь?

– Еще я не люблю дождь, макароны и вредных женщин. – Хрустов сам не понимал, почему его потянуло на разговоры.

– Насчет дождя не обещаю, от макаронов ты точно будешь избавлен, но вот вредных женщин в опере хоть отбавляй. – Дима смотрел серьезно, даже грустно. Хрустов не сразу понял, что это смешно.

Вечером следующего дня Хрустов дремал в дорогой ложе, а Дима рассматривал в бинокль женщин в партере. Надрывалась на сцене певица, умоляюще протягивая руки в оркестровую яму. Хрустов почему-то подумал, как ей трудно вот так петь, ослепленной, не видя ни одного лица. Певица была в возрасте и в теле, а изображала страдающую проститутку, как Хрустов понял из программки. Потом она поубивает всех детей и напоследок – себя. Он зевнул. Еще два акта. Хрустов заметил, что его клиенту нравится слушать музыку и певицу, он сидел рядом совершенно расслабленный, в некоторых местах удовлетворенно кивал головой, словно соглашаясь, что именно так и надо петь это место.

В антракте Дима нашел Ирину, подошел к ней и, целуя руку сквозь тонкую перчатку, наткнулся взглядом на насмешливо-угрожающий взгляд коротко стриженного седого мужчины.

– Знакомьтесь, мой муж.

Ирина представила Диму как странного редактора, балующегося пародиями, взяла его под руку и увела в буфет.

– У вас неплохие голоса в опере. – Дима чуть прижал к себе локтем ее руку.

– Да. Музыка прекрасна, а вот мадам Баттерфляй так искусственна, так раскрашена, что скорее представляет собой условный образ. Да и голос низковат. – Ирина увела Диму в угол, где стоял небольшой красный диванчик.

– Вообще образ женщины-бабочки странно вечен. – Дима вдохновенно смотрел в женское лицо – Помните рассказ японца, как его?.. Он хотел, чтобы его жена стала очень маленькой, и он бы прятал ее в карман и носил с собой. А она стала бабочкой и улетела.

– Я – только бабочка в пространстве цветочного непостоянства, я – только воздух, только всхлип рассвета, тронутого ветром. Я только бесполезный клип, мой сочинитель вдруг охрип, оглох и стал ужасно нервным. – Ирина грустно усмехнулась в лицо Димы над нею. – Из всех цветов он хочет брать лишь только черный или белый и виноватого искать, как все мужчины любят делать.

– Отличные стихи, – сказал Дима, помолчав.

– Что, и пародию не сделать? – засмеялась Ирина. – Ну, обыграть про всхлип, например. «Я – только насморк, только чох!..»

– Вы меня принимаете за зловредного обывателя, но стихи-то действительно хороши!

– Это не мои, – пожала Ирина плечами, – офицер один написал, у мужа служит. Я не представляю, как мужчина такое может написать, это настолько не свойственно мужской натуре. Это стихи женщины. Да-да, не смейтесь.

– Женщины, которые так самоуверенно говорят про мужскую натуру, вызывают у меня смех. Вы что, считаете, что только женщины непредсказуемы? – Дима смотрел серьезно.

– Ну, я бы сказала, что мужчины все же более... логичны, что ли. – Ирина чуть замешкалась, выбирая слово. Она разглядывала Диму так же, как вчера у окошка, – с легкой оторопью и недоумением.

Дима сегодня оделся в черный строгий костюм, но под ним была полыхающая красными и желтыми разводами шелковая рубашка с жабо. Что уж говорить про узконосые лакированные туфли на сужающемся каблуке, огромный перстень с рубином и дорогие часы на массивном золотом браслете. Растерянность Ирины он заметил сразу, как только подошел к ней.