И ветер веющий стремительно и буйно,И развевающий, и рвущий волоса.И моря вольный блеск, ходящий многоструйно —О, беспредельная, о, мощная краса!То все в ней яркий блеск, зыбящийся и пирный —Обломки светлыхъ льдин и горных хрусталей.То бархат шелестный, спокойный и сапфирный,То рябь червонная пылающих углей.То словно старцев рой с лучистой сединою,Услышавших вдали прибоев голоса,Плывет встревоженно под зыбкою волною,И ветер дерзко рвет седые волоса.То над сапфирностью безбрежной и бездонной —Вдруг словно рев и спины прыгающих львов.О, как красива мощь их схватки разъяреннойИ белопенность грив и всклоченных голов!И ветер буйно рад игре своих порывов,И сердце пьяно, пьяно дикою мечтой.И море все горит сверканьем переливовИ величавою, и вольной красотой!Алупка. 1904. Сентябрь
Г. Данилевский
Бахчисарайская ночь
Сакли и утесыМглой осенены.На террасах розыВ сон погружены…Песня муэдзинаТак грустна, грустна,Что тоски-кручиныВся душа полна.Ханское кладбищеГлухо и темно,И, как пепелище,Призраков полно…Вязов великановСонных ряд стоить…Тихий плеск фонтановОт дворцов летит.И молчать утесы,И сады молчать…И одни лишь слезыВ тишине звучать.
Иосафатова долина
(Караимское кладбище близ Чуфут-Кале)
В мерцанье зарницы,В сиянии звезд перекатных,Белеют гробницыПод сенью кустов ароматных.Лиловой сиреньюКосами плакучей ракитыИ лунною теньюОдеты гранитные плиты.Ни крика, ни шума…Спят крепко в могилах евреи,Спит сердце и дума,И спят между камнями змеи.Но вот улетаетДалеко тревожная память,Тоска поднимаетНа сердце и бурю и замять…Из света зарницыВыходить восток предо мною.Палаты столицыКипят беззаботной толпою…Я вспомнил невольноЛюбовь, красоту и искусства.И страшно мне былоЗа бедные смертные чувства.
В. Дмитриев
В горах
Чабан не спит; он караулить стадо.Ему подвластна вся нагорная страна,Ему ни почестей, ни золота не надо —С одной природою душа его дружна.Он царь овец; на свете нет вернее стражиМогучих псов его: ничтожный взмах руки —И дерзкого врага костей не станет даже;Их раздробят в куски блестящие клыки.Поднявшись из долин на гордые вершины,По целым месяцам чабан один живет;У ног его леса; чудесные картиныОн видит, лишь в горах огонь зари блеснет:Внизу, как сладкий сон, лазоревое море,Над берегом платан и темный кипарис,Вверху орлы, застыв, висят в немом просторе;Над зеленью долин седой обрыв повис.С веселым грохотом со скал бегут потоки…Прекрасный, дивный мир открыть со всех сторон;Любуясь им, чабан далекий, одинокий,Стоить у серых скал в забвенье погружен.Ему желания и страсти недоступны;Как горных вод струя, душа его чиста…Что человек ему, и жалкий и преступный,Когда вокруг такая жизнь и красота!
Гурзуф
Охвачен цепью гор, на берегу отлогом,Гурзуф пленительный под мерный шум волныСтыдливо задремал, как бы служа порогомДля входа в райский край небесной стороны.Задумчив кипарисов ряд остроконечный,Шумлива тополей зеленая семья,Янтарный виноград в дремоте внемлет вечнойБессвязной болтовне кристального ручья.На камни, на стволы вползает плющ зеленый;Платан раскинул свой заманчивый шатер;У ног его шумит волна неугомонно,А в глубин ветвей – певцов залетных хор.Необозрим простор лазоревого моря;Певучих волн его однообразный шумДает душе покой – и не узнаешь горя:Оно мельчает вдруг под властью новых дум.Сидеть у берега и слушать, слушать вечно,Глядеть, как за волной погибшей новый валВзбегает на скалу в тревоге бесконечной, —Вот созерцанье, вот забвенья идеал!
А. Колтоновский
Ай-Петри
Море беснуется, стонет,Волны как горы вздымает,С ревом их гонит и с грохотом бьет о гранит,Гложет утес и шатает,Жадно обломки хоронит,Вновь набегает и диким проклятьем гремит…Тучи с востока несутся,Дышат зловеще бедою,Ринуться в битву, как демонов сонмы спешат…Птицы над бездной морскоюВ хищном предчувствии вьются…Заревом адским пылает багровый закат…Только испытанный в спорь,Гор своих витязь могучий,Смотрит Ай-Петри спокойно с лазурных высот;Знает: рассеются тучи,Стихнет бессильное море,И в ореоле победное солнце взойдет.