Чтение онлайн

Царств буржуазных котлы.

Взрыв - неизбежен. И скоро

Бурей он мир потрясет,

Эксплуататора-вора -

В бездну снесет!38

В этих предсказаниях, звучавших несколько наивно, заключалась великая жизненная правда. Хотя процессы обновления старого мира оказались более сложными и длительными, чем это рисовалось вначале, воздействие Октябрьской революции на жизнь других стран и народов трудно переоценить. Естественно поэтому, что победное шествие по всей земле идей Октября становится излюбленным поэтическим сюжетом с первых дней революции.

Там, где под бег олений

Северные огни цветут,

О Коммуне, о Марксе, о Ленине

Заговорил якут..39

– пишет С. Обрадович в стихотворении «Сдвиг» и, переходя далее к другим народам («И китаец к плечам Урала взором раскосым приник...»), последовательно вовлекает в действие весь мир.

В Америке, Англии, Франции,

В Мире звучит о Труде

Аппаратами радиостанций

Марсельеза наших сердец...

Бросим зовы током Эдиссона

И Австралии в огне гореть,

Африка знойно сонная

Впишет в знамена «Со-Ре»...

Рядом с этой мировой панорамой появляется уподобление, также вполне выдержанное в духе времени:

Солнце в бездонности синей -

Наш пылающий мозг...

Подобный «сдвиг» от земли к солнцу столь же закономерен для советской поэзии первых лет, как и переход от Якутии к Африке и т. д. В приведенном стихотворении Обрадовича этот, условно говоря, космический образ еще занимает подчиненное место, в других же произведениях он выдвинут на передний план и развертывается в самостоятельную тему. Расстояния до солнца, луны и самых отдаленных созвездий легко перекрываются воображением поэтов, картины революционной современности распространяются на мироздание. В то время как реальный размах революции достигал такой широты, что даже далекий якут заговорил о Коммуне и Марксе, в свете романтических преувеличений возникали образы еще более заманчивые, призванные передать и прославить ширящиеся масштабы сегодняшних и о завтрашних преооразований.

Мы проведем на кратер лунный

Стальные стрелы красных рельс,

В лучисто-млечные лагуны

Вонзится наш победный рейс.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Воздвигнем на каналах Марса

Дворец свободы Мировой,

Там будет башня Карла Маркса

Сиять, как гейзер огневой40.

Как бы ни были наивны эти образы, мы понимаем, почему поэт не мог довольствоваться малым и не желал удерживать фантазии. Если сама революция грозила охватить весь земной шар, - в своем поэтическом, романтическом, иносказательном выражении она овладевала Вселенной.

Пожар восстаний, революций

И мятежей достиг да звезд...41

Тяготение к планетарным и космическим образам испытывало подавляющее большинство пролетарских поэтов. Здесь, конечно, существовали свои степени, градации, и одни авторы снискали славу «космистов», а других, эхо увлечение коснулось лишь стороною. Но показательно, что тон в литературной среде задавали и наибольшим, авторитетом чаще пользовались именно первые - кто оперировал по преимуществу масштабами всего человечества, всего мироздания.

В этой связи нельзя не назвать теперь уже основательно забытое имя Ивана Филипченко - поэта очень неровного и не самого лучшего среди пролеткультовцев и «кузнецов», но поражавшего современников, колоссальностью возводимых им построек. В 1918 году вышла с предисловиями В. Брюсова и Ю. Балтрушайтиса книга Филипченко «Эра славы», посвященная мировому пролетариату.

Моя книга

Тебя всемогущим, всесущим и вечным

Сделает, - верю твердо,42

– провозглашал автор, обращаясь к пролетариату, который и в самом деле изображался здесь в виде гигантского «Сверхчеловека», «всемогущего» и «всесущего» божества, уходящего головою в бесконечные надзвездные дали.

Я стал ступней на край кривой орбиты,

Меж бездн, на рубеже, где бег стремит Земля,

Где грозный рой миров свой вечный хор хваля,

Кружится, точно пчелы, домовито43.

Эта книга, во многом несовершенная, получила в критике очень высокую оценку, соразмерную разве что с пропорциями тех заявок, которые декларировал, автор, с гомерическими образами и панорамами, развернутыми на ее страницах. В ней видели «книгу - синтез мыслей и чувствований рабочего мировоззрения», «крупнейшее художественное явление» эпохи44. Особое значение придавалось именно «космичности» стихов Филипченко: «Прямо вверх тянется творчество Филипченко. Сильное и могучее, оно устремляется прямо ввысь, в бездонную глубину Космоса. Этой прямизны, этого устремления в такой резкой форме нет у других поэтов». «Филипченко - самый темпераментный, самый напряженный певец среди пролетарских поэтов. Он самый трагический из них. Ярко и бурно выразился взмах его протеста и всех дальше ушел он от своих товарищей и в отрицании старой жизни, и в созидании новой»45.

Филипченко, действительно, был самым «космическим» советским поэтом и по этой части ушел «всех дальше». Однако он не был исключением и лишь выразил, доведя до крайности а порой и до абсурда), устремления, свойственные многим и многим. Показательно, например, что А. Безыменский, известный впоследствии своими резкими выпадами против «космизма» поэтов «Кузницы», в ранних стихах, в период революций и гражданской воины, всецело находился в том же стилевом русле. Так, в стихотворении 1920 года «Я», выступая от имени мирового пролетариата, он создает образ, ничем по существу не отличающийся от приведенных строк Филипченко:

Из солнцебетона и стали я скован.

Отсек я Былое, схватив его космы.

Во чреве заводов, под сердцем станковым

Я зачат и выношен. Вырос же - в Космос46

Но мировые пространства стали доступными не только пролетарским поэтам. «Космизм» - явление общепоэтическое в первые годы революции. Сошлемся, например, на опыт Н. Асеева, который достаточно далеко отстоял от практики Пролеткульта, но создавал тогда образы такого же вселенского размаха, хотя и выдержанные в ином стилевом ключе, озвученные на футуристический лад.