Чтение онлайн

правда падет на тебя ударом

если б у меня был не только брат, но и сестра, то я бы определенно была другой; не такой озлобленной и холодной. но для этого другими должны быть родители, а они такие, какие есть, потому что их родители есть или были такими, какими они были или есть, и все это уходит глубже в среду, историю, и тому подобное, наматывая все более широкие круги, по спирали; это, собственно говоря, значит, что если б у меня была сестра, то не только я была бы другой, но и весь мир был бы совершенно другим

сначала 960 киловатт, конечная цель 3,6 мегаватт, сигнал и пение сирен, послание в ионосферу, чтобы узнать, правда ли

потому что все мы еще здесь

у кафки: «но у сирен есть оружие более страшное, чем пение, а именно — молчание, хотя этого не случалось, но можно представить себе, что от их пения кто-то и спасся, но уж от их молчания наверняка не спасся никто» [6] .

я прихожу к своему любовнику, о котором никому нельзя знать, уже в пять вечера, на улице темно, потому что при свете дня я стыжусь или злюсь, нет, конечно, дело тут не во мне: так хочет природа, поэтому и стемнело. день был дождливым и остается пасмурным, ковыляет за угол и превращается в ночь пока моя тень

то стыдно, то злюсь.

неправду говорят… что все тайное клево, меня просто тошнит: что я, к примеру, дома вру, будто гуляю со штефани, так как случайно знаю, что этим вечером штефани в самом деле где-то гуляет и в худшем случае треплет мне нервы по мобильнику — это же ужасно, штефани ничего не знает, папа и мама ничего не знают, Константин ничего не знает, потому что никто ничего не должен знать.

поначалу у меня еще есть желание рассказать своему любовнику эту историю с таможней, пока я к нему еду: спускаясь в машине по склону, рассматривая книги в кафе, и когда, припарковшись подальше за спортзалом, иду к его дому — чтобы никто не увидел тачку там, где он живет, но едва он открывает дверь и я юркаю в желтый пушистый свет, как желание мое сразу пропадает: с чего это я должна рассказывать в этом убежище о своей прочей жизни, когда в этой моей прочей жизни нет моего любовника?

в одиночество превращается эта любовь, которую даже нельзя

поначалу этот балласт сбивает меня с толку и надламывает изнутри.

потом мы переплетаемся и скользим по кушетке, по полу, теперь меня наконец-то радуют юбка и все эти вязаные черные тряпки на мне, все, что ему нравится, мы целуемся, и я опять думаю, это все равно что пить: мне, пожалуйта, бокал красного или коньяк, что-нибудь крепкое, а ему, наверно, воду со льдом, чтоб кололо в горле, потому что я молода.

еще так молода, твердят мне каждый раз его глаза и руки, хотя сам он до смерти боится об этом говорить: о разнице в возрасте, но совсем забыть об этом — все равно, что не признавать наших половых различий, что нам так нравится? вот именно, я лежу, взъерошенная и наполовину раздетая, на нем, пока он, приостановившись, любопытствует: «по-прежнему ничего?» очень романтично, спасибо, детка.

нет, извини, пока нет вестей с панического фронта, это бы его сковало, чего мне с одной стороны не хочется, потому что похоть уже медленно разлилась повсюду, в нас и вокруг нас, на стене, в воздухе, вплоть до мочек ушей и мизинцев ног — но, с другой стороны, мне кажется, было бы вполне уместно, если б у него случился маленький приступ страха или что-то в этом роде, из-за задержки, из уважения ко мне.

раньше бы сказали: он привел меня в отчаянное положение, м-да. вместо этого он роется языком у меня в ухе, так что я начинаю смеяться, и шлепает меня ладонью по правой ягодице, в принципе, самое оно — и не больно, и все тело разогревает, я приподымаюсь и хочу скатиться вниз, чтобы устроить маленькое шоу, но сегодня он, вероятно, не расположен, или просто не может ждать, пока я это сделаю, а раздевает меня сам, мне же потом, повернувшись на бок, можно повозиться с ремнем и рубашкой с семьюдесятью тысячами пуговиц. но сейчас нам не стоит говорить об опасности залететь, о проблемах, связанных с

только сейчас я замечаю, что он поставил музыку, опять кейт буш. фу? фу. не то чтобы я ее не любила, но каждый раз одно и то же, есть в этом что-то автоматическое, слишком постановочное для меня, равно как и большая белая козья шкура, на которой мы кувыркаемся. куплена ради меня, наверняка, чтобы меня поразить.

он переворачивает меня на живот и целует мой позвоночник, еще раз, еще раз, еще раз, с интервалом в ладонь между поцелуями, от затылка до копчика, я кладу голову вбок на волосы и ощущаю, как они щекочут мне щеку на вдохе, как он целует, трогает, гладит.

затем он меня переворачивает, осторожно, не забывая при этом лишний раз сжать мои ягодицы, ему это кажется самым прелестным: твой зад, как будто у меня одной среди всех детей человеческих зад есть; в этом он нелеп, но мил. ни о чем другом он никогда не говорит, будто не знает, как у девушек все это называется, ступни, соски, все, что доступно его взгляду, талия, ляжки, раздвинутые ноги, волосы, йенс говорил больше, это правда, и мне всегда нравилось, как он меня воспевал, но то, из-за чего я сюда прихожу, из-за чего я всегда стремлюсь к своему любовнику, о котором никому нельзя знать, этого йенс во время секса никогда не говорил.

кейт буш комментирует совсем другое кино:

теперь мой любимый целует меня там, где я бы сама начала себя ласкать, если б так еще продолжалось хотя бы минуту, и лижет осторожным касанием, только кончиком языка, мягко, но жадно, так что меня наполняет легкость с солоноватым жужжаньем, будто я вся состою из пчел, мои бедра описывают круги, зад трепетно бьется, я тихонько постанываю, я круженье и трепет, стоны втайне фальшивы, выдуманы, для него, в качестве благодарности и чтобы он не остыл.

он, вероятно, думает, что я обезумела от страсти и ничего не соображаю, все они любят так думать, я это знаю еще по йенсу и до него по штефану, их с ума сводит, если дать им поверить, будто мы из-за них рассудок теряем, если смотреть томным взглядом или стонать, как агнец божий, это их заведет, и, может быть, будет клево.

при этом я могу думать о чем угодно, о музыке, льющейся для него из моей гортани, об устном экзамене, о штефани, которая еще не вернула мне диски, и все-таки меня неудержимо поднимает все выше и выше, эти волны из сердцевины, дрожание пчел, накал света, до тех пор, пока я сама все больше и больше не становлюсь одной лишь кожей, тонкой под ласками, множеством эх, отражающихся в сердце и в голове, затем в один миг совсем тихо от света — так я делаю выдох; вдох глубже, чем могут вместить в себя легкие, выдох из вен и нервов, я тихо смеюсь, он останавливается и глядит на меня снизу, забавный, с мокрым лицом, смотрит так, будто хотел узнать, как у меня дела, ах дурачок я ж так о да он хотя бы не задает этот дурацкий вопрос, который всегда задавал йене, «уже кончила», конечно, кончила, я уже на свет появилась конченой, придурки, только вот подросла да еще меня пару раз обработали, я тяжело дышу, он приподнимается на руках и спрашивает: «хочешь?..», потому что наверняка думает, я больше не могу, это в нем тоже жутко мило, что он так беспокоится, давай, говорит ему мой воздушный поцелуй, хоть я и, как сказал бы великий знаток женщин йене, кончила, сначала идет самое прекрасное — не траханье, это, конечно, мило и даже непостижимо, но в данный момент мне этого уже совсем не надо, я сейчас немного сверхчувствительна, ну да ладно в порядке, но, спасибо вам ангелы и эльфы, вот он говорит то, что мне надо слышать, из-за чего я здесь, то, что только он говорит во время секса, из-за чего я его хочу, почему он — мой любовник: «клавдия», говорит он, «Клавдия», и потом повторяет все чаще, как будто ему больно говорить, как будто по нему растекается металлический мед: «клавдия клавдия, клавдия клавдия, клавдия клавдия клавдия», как будто так зовется весь мир. тогда я понимаю, он любит безумно, я могла бы слушать это часами, это должно быть всегда со мной и во мне, что меня так бешено любят, как две недели танцев без передышки без

позднее в ванной мне в голову приходит нечто совсем неуместное: как хорошо, что я начиная с йенса принимаю таблетки, даже, ну поздравляю, почти всегда регулярно — сейчас именно это и тревожит, да все равно, елки-моталки, — но если б он тогда между лизаньем и траханьем натянул на себя презерватив, тогда все пошло бы насмарку, потому что они себя при этом всегда так ведут и так смотрят, будто хотят спросить, не против ли, что у них там, к сожалению, член есть, сорри, милашка