Чтение онлайн

— Я слышал, племянница Аксючица жаловалась. Ну и что? Он Лиду и на десяток девочек не променяет. Она у нас неприкасаемая. Все его деньги в ее руках, шутка ли.

— А все-таки противно это, — вздохнула Тамара. — Она из них наркоманок сделает, всю жизнь поломает. И вообще... Зачем двоих, троих? Завела бы себе одну подружку, если уж иначе не может, и развлекалась.

— Наверное, в этом весь кайф, когда несколько. Вспомни книги Сильвии Бурдон.

— Книги-книжечки... Знаешь, кто мы на самом деле, Володя? Отравители.

— Не преувеличивай. Нормальный человек, прочитав книгу о лесбиянках или голубых, ни тем, ни другим не станет, как и не пойдет резать людей, прочитав самый кровавый триллер.

— Нормальный — возможно, но в мире полно ненормальных А дети, подростки с неустойчивой психикой и неуемным любопытством?. И вообще... Я ее по щекам отхлестала, еле вырвалась. Как нам теперь вместе работать, ума не приложу.

— Не думай об этом. Ты ей не подчиняешься, проглотит. Делай вид, что ничего не было, уверен, она поступит так же. У нее нет иного выхода. — Шевчук отломал куриную ножку. — Как Вадим? Давненько я его не видел.

— Нормально. Утром уходит в свою школу, вечером возвращается.

— Хороший он мужик. Повезло тебе...

— Да уж — повезло...

Какая-то горчинка в ее голосе насторожила Шевчука.

— Не понял.

— Откуда тебе понять? Что люди знают друг о друге? В душу никого не пускают, даже друзей. — Тамара поболтала ложечкой в стакане с остывшим чаем. — Никакой Вадим не учитель, а ученый, биофизик, доктор биологических наук. Его монографию о влиянии радиации на экосистему Припяти переиздали в Америке и Германии, статьи печатали в крупнейших научных журналах мира. А сейчас он с детишками разводит аквариумных рыбок, дуется с приятелями в шахматы...

— Ничего себе! Что же он делает в школе? Экспериментирует?

— Какой к черту эксперимент! — Тамара отодвинула занавеску. За окном лежала ночь, иногда ее прошивали трассирующими очередями цепочки фонарей, высвечивая недалекие деревушки и пустынные полустанки. — Вадим с первых дней после аварии работал в Чернобыльской зоне. Это для людей Чернобыль — несчастье, а для таких шизиков, как он — материал для изучения. Ну и доизучался... Почти год пролежал в больнице, сначала в Минске, потом в Москве. Три сложнейшие операции... Выкарабкался. А двое парней, которые с ним работали, умерли.

— Повезло...

— Еще как! Даже врачи удивлялись, не ожидали. Но только в душе у него что-то сломалось. Уволился из института, хотя к нам домой несколько раз директор приезжал, уговаривал одуматься, и я просила. «Нет, больше эти проблемы меня не интересуют!» И точка. Он ведь упрямый, если что решил — никто не переубедит. С тех пор каждый год два месяца в больнице, остальное время на даче и в школе. Детишки в нем души не чают, и он их любит. А еще птички, рыбки, дача, грибы, шахматы... Балагурит, хохочет, а несчастнее человека, наверное, в целом мире нет. У него глаза — как у больной собаки. Ты когда-нибудь смотрел в глаза больной собаке?

— Не довелось.

— И не смотри, горькое это зрелище. У нас Лайма болела, я знаю.

— А что ж ты от него хочешь? — помолчав, произнес Шевчук. — Он в такую бездну заглянул, что нам и не снилась.

— Видимо, да. Но мне-то от этого не легче. Я его другим помню: целеустремленным, настойчивым, знающим себе цену. У него такое будущее было...

— Будущее... — усмехнулся Шевчук. — Все мы привыкли жить будущим. Сегодня плохо, ну и шут с ним, зато когда-нибудь будет хорошо. «Если долго мучиться, что-нибудь получится». А вдруг у него нет будущего — об этом ты подумала? Ты уверена, что Вадим тебе рассказывает все, о чем ему говорят и не говорят врачи? Может, для него каждый прожитый день— это и есть и настоящее, и будущее. И он наполняет его тем, что ему интересно. Поверь мне, это заслуживает уважения.

— Уважением сыт не будешь. Нет, я не говорю о деньгах, не в этом дело, нам хватает. Я женщина, понимаешь?! Обычная нормальная баба. Мне уже тридцать шестой, жизнь проходит. А у меня муж есть — и нету, мы уже вон сколько лет спим в разных постелях. Конечно, это не смертельно, что говорить, но радости от этого мало. А какая это жизнь — без радости... Так-то, друг мой ситный.

Шевчук достал сигареты, Тамара с жадностью затянулась.

— Вадим говорит: заведи любовника, я не возражаю. Я ведь понимаю: против природы не попрешь. Только постарайся, чтобы я об этом ничего не знал, иначе мы не сможем вместе жить. А мне об этом даже подумать тошно. Наверное, поэтому я так взбесилась у Лиды. Получилась отвратительная пародия на мои мысли, чувства.

— Ну, идея насчет любовника не так и плоха. — Шевчук почувствовал, как нестерпимо пошло прозвучали его слова, и внутренне поежился от стыда.

— Неужели?! — Тамара насмешливо улыбнулась и, тряхнув головой, отбросила на плечи волосы. — Милый мой, об этом легче говорить, чем... Я ведь чуть не круглые сутки на работе, ни выходных, ни проходных, сам знаешь. Боря Ситников не в моем вкусе. Кто же остается ? Уж не ты ли?

— Да ну тебя! — вспыхнул Шевчук и вышел из купе. Прошел в тамбур. Там было прохладно, сигаретный дым плавал под тусклым плафоном на потолке, в углу валялись окурки. Он курил и думал о том, что неизбежно должно между ними произойти. Не сегодня, так завтра. Тамара не зря начала этот разговор. И еще он думал о Вадиме. Что-то в Тамарином рассказе о нем не вязалось с его наблюдениями. Азартный, увлеченный, Вадим совсем не походил на сломленного жизнью, разочаровавшегося во всем человека. Шевчук видел его и угрюмым, и погруженным в себя, но это ни о чем не говорило. За что бы Вадим ни брался, он все делал с удовольствием — копался в земле, пересаживал цветы и деревья, гонял с Алешей и Катей мяч на поляне, строгал дощечки для нового скворечника... Шевчук вспомнил, как плотоядно раздувались его ноздри, когда Вадим колдовал над мангалом, спрыскивая скворчащие шашлыки сухим вином с уксусом, как смачно крякал, выпив рюмку водки и подцепив вилкой маринованный боровичок, и у него заломило в висках. Это не могло быть игрой, притворством; просто человек нашел для себя другие ценности, научился радоваться иным радостям, не думать о карьере, известности, заработках, о постигшей его беде, а — о солнце, птицах, цветах, о неповторимости каждого мгновения собственной, такой короткой даже без чернобыльской радиации, жизни. Похоже, что Тамара любила в нем ученого с громким именем и блестящими перспективами куда больше, чем просто человека, мужчину, который и сейчас еще не чаял в ней души. А когда перспективы лопнули, как мыльный пузырь, каждое лыко стало в строку. Постель как поле боя между мужчиной и женщиной... И этот бой Вадим проиграл, а с ним, похоже, и жизнь. Конечно, он прав — против природы не попрешь, в общем-то им обоим можно посочувствовать. А с другой стороны ерунда это все, разговорчики в строю, как говаривал когда-то его старшина, попытка оправдаться перед собственной совестью. Пришла беда — держись, будь человеком. Радуйся тому, что он выжил, удержался на самом краешке, что ты не одна, что у дочери есть отец, иначе какая ты жена! Обыкновенная сука, которой нужен кобель. И, похоже, на роль этого кобеля Тамара приглядела его. Худо лишь то, что Шевчука так и подмывало сыграть эту роль, какой бы унизительной она ни выглядела. Легко быть моралистом, когда смотришь на такие вещи со стороны, а когда томится душа, когда женщина притягивает, как магнит, и вовсе не хочется думать о Вадиме и его странной судьбе... Когда ты готов с легкостью предать его, только бы припасть губами к Тамариным опухшим губам, коснуться ее жаркого тела...

Шевчук курил сигарету за сигаретой, покачиваясь в такт движению поезда, и тень его, словно большая птица, металась по тесному тамбуру. Затем он вернулся в купе, защелкнул задвижку. Тамара лежала с книгой на нижней полке, в изголовье горел ночник. На столике стоял недопитый коньяк, еду она убрала в сумку. Шевчук налил себе полстакана янтарной жидкости, залпом выпил, почувствовал, как ударило в голову, и хрипло попросил:

— Подвинься.

Она послушно подвинулась к стене.

Глава 11.

Несмотря на занятость, Шевчук по-прежнему каждый вечер, хоть ненадолго, заглядывал в торговый отдел. Рылся в новых книгах, искоса влюбленно поглядывал на Тамару, перебиравшую свои бумаги или названивающую по телефону, и такой же влюбленный взгляд ловил в ответ. Но вместе они бывали не часто. Иногда находили пристанище в квартире одинокой Тамариной подруги; иногда выезжали за город, к Шевчуку на дачу.

О Рите он старался не думать, она как-то враз опостылела ему и стала безразлична. Постепенно Шевчук приучил себя к мысли, что запросто разведется с нею, если Тамара согласится расстаться с Вадимом и выйти за него замуж. Ему претила необходимость скрывать их отношения, лгать, изворачиваться, при каждой встрече поглядывать на часы, озираться в ресторанах и театрах, нет ли знакомых. А что?! Дети выросли, он оставит Рите квартиру, у нее хорошая работа — не пропадет. Не она первая, не она последняя. Он любил ее, а теперь полюбил другую, что с этим сделаешь... Сердцу не прикажешь. В конце концов он имеет право на свой кусочек счастья!

После долгих и трудных раздумий он рассказал о своих мыслях Тамаре. Она выслушала и только головой покачала.

— Ты слишком серьезно ко всему этому относишься, Шевчук. У тебя двое детей, и у меня... семья. Какая уж есть, а все же... Бросить Вадима — убить его, понимаешь? Конечно, я не самая верная жена на свете, но мне вовсе не улыбается ощущать себя убийцей. И вообще... Сегодня нам вместе хорошо, а завтра... Бог его знает, что будет завтра. Не надо больше об этом. Пожалуйста...

Ну, что ж, не надо, так не надо. Ему и впрямь было хорошо. Он вдруг стал замечать то, на что давно перестал обращать внимание: сочную зелень листвы, щебет птиц, пестрое луговое разнотравье, басовитое гудение шмелей... Единственное, что его терзало, не давало покоя — это необходимость время от времени встречаться с Вадимом. Каждая такая встреча превращалась для него в пытку. Шевчук не мог смотреть ему в глаза, словно ничего не произошло, передвигать фигуры по шахматной доске или болтать о дачных делах; ему казалось, что Вадим обо всем догадывается и в глубине души презирает его. И отказаться от этих встреч он не мог.