Чтение онлайн

— Подойди ко мне, Катя, — попросил он, — посиди еще немного.

Когда она, безответно соглашаясь, села на его постель и опустила голову, Сергей мечтательно произнес:

— Трудные у нас дороги, Катюша, не надо закрывать глаза на правду. Мы пройдем по ним через все лишения. Понимаешь, верю — выстоим мы, — он резанул ладонью по горлу, показывая, как убежден в своих словах. — Без всяких красивостей говорю, честное слово, Катя. И встретимся с тобой обязательно, а за ромашки ты не обижайся. — Сергей здоровой рукой притянул ее и поцеловал долгим, страстным поцелуем, после которого Катя ни о чем больше не спрашивала. Она простилась и ушла счастливая, сияющая, словно уходила не в пекло войны, а в родной дом.

Сергей Алексеевич, теперь уже майор пограничных войск, идет по Красной площади, а солнце плещется всюду: в лужицах только что разлитой машинами воды, в окнах уютных, по-праздничному убранных домов и на куполах древних соборов. Прибыл он в Москву на слет командиров и политработников передовых подразделений Советской Армии и пограничных войск, завоевавших первенство в социалистическом соревновании в честь 20-летия победы над фашизмом в Великой Отечественной войне. Немногие удостоились такой чести. Среди них майор Курилов.

По этой русской площади под бой курантов Сергей уходил в грозном сорок втором на передовую под Ленинград, сюда, к Мавзолею Ильича, в сорок пятом принес он знамена поверженных полков рейха и вот сегодня, в канун большого торжества, прибыл в Москву опять с передовой, с далекой пограничной заставы, чтобы поделиться с братьями по оружию опытом трудной воинской работы. Именно работы, такой же необходимой для нашей страны, как труд хлебороба и сталевара, шахтера и ученого. Трудна работа Сергея Алексеевича тем, что он всегда на рабочем месте: днем и ночью, в выходной и праздник, всегда в полной боевой готовности. С таким напряжением прожиты им все двадцать послевоенных полных суровых испытаний лет.

Время подобно буйной реке, что точит гранит, полирует его, стирая шероховатости и шрамы. Оно, это всесильное и неповторимое время, многое стерло в памяти Сергея, но оно же и отполировало все то, что составляет существо профессии солдата, — воинское достоинство.

Зарубцевались раны, полученные под Ленинградом и в Прибалтике, забылись как-то трудности фронтовых дорог, отмеченные на мундире Курилова орденами и медалями, но никогда не забудутся люди, с которыми стоял насмерть у стен города Ленина, штурмовал Выборг, брал Кенигсберг, освобождал Пярну и Варшаву. Сейчас, шагая по улицам Москвы, он видел рядом с собой сурового с виду, но богатого душой командира полка полковника Татарина, начальника штаба подполковника Чайку, «отца» взвода разведчиков Семена Мамочкина, весельчака Манана Хабибуллина, не знающего страха и устали Женьку Тахванова, предусмотрительного старшину Шибких.

Курилов присматривается к прохожим, стараясь не пропустить кого-нибудь из знакомых. Ведь вот так же, прохаживаясь по Москве, он встретил после войны Женьку Тахванова, коренного ленинградца, ставшего инженером. Может, и сейчас где-то в гуще москвичей затерялся кто-нибудь из друзей-однополчан, а может, и она, Катя.

Подумав о Кате, Курилов увидел девушку с букетом полевых цветов, которая была так похожа на Катю, что Курилов остановился, хотел было спросить девушку, не дочь ли Кати, но посчитал это неудобным, а девушка просияла улыбкой и ушла, счастливая, гордая, красивая.

Цветы девушки воскресили в памяти Курилова разговор с Катей в госпитале, рассказ о розах и ромашках.

Встреть он сейчас уже Екатерину Ивановну, может, и не завел бы разговора о том свидании, но перед цветами, перед самим собой утаить ничего нельзя. Пробудившееся однажды чувство любви не уходит бесследно, если ты даже силой холодного разума потушил его. Курилов не глушил этого волнующего чувства к Кате, его разорвала война, раскидав Катю и Сергея по разным фронтовым дорогам, на которых трудно отыскать друг друга. Так и не встретились Катя и Сергей, так и не связали свои судьбы в семейный узелок.

Вспомнилась Курилову и Аня, подруга детства, девочка со смешными косичками. Ее письмами жил он в самые тяжелые минуты. Аня училась в Алма-Атинском аэроклубе, стала летчицей, воевала в Крыму. За мужество, проявленное в ночных бомбардировках вражеских позиций, была награждена орденом Красного Знамени, но не довелось ей помахать Сергею крыльями своего «У-2» над Берлином, как писала. В сорок четвертом она не вернулась на аэродром после неравного боя — погибла смертью героя.

Война рвала судьбы, ломала жизнь, и выстоявшие в ней люди никого и ничто не забыли.

Тоня спросила:

— Ты не забыл фуражку?

— А что? — насторожился Рыжухин.

Цветаш запрещал брать на задание что-либо постороннее. Когда Вятликов прихватил было с собой пачку «Беломора», Цветаш, вдруг, копируя патрульного немца (артист этот Цветаш!), отрывисто пролаял:

— Отвечайт! Откуда ви иметь совьетский папирос? Кто посылайт вас? Партизанен?

И, снова становясь самим собой, подвел итог:

— Вот так. И попробуй докажи, что ты не верблюд.

— Взрывчатка в вещмешке, выходит — ничего, а папиросы…

— Взрывчатка! — с усмешкой передразнил Цветаш. — Взрывчатка сейчас у любого дурака может быть. И никто не заподозрит, что этот дурак из партизанского отряда. А вот если советские папиросы в таком глубоком тылу…

Доводы Цветаша показались Вятликову не очень убедительными, и он молчал, тянул время, надеясь, что тот передумает и все обернется шуткой.

Но Цветаш не передумал.

— Так как же без курева? — канючил Вятликов.

— Товарищ дорогой, — с сожалением, будто понимая, что таких, как Вятликов, ничем не проймешь, сказал Цветаш, — у партизана нервы должны быть крепкими и без наркотиков.

И Вятликов положил папиросы на краешек сработанного из горбылей стола.

Этот Вятликов вспомнился Рыжухину сразу же, едва Тоня задала ему вопрос. Рыжухин вообще не переносил, если к нему лезли с вопросами. Особенно с такими. Спрашивается, откуда Тоня успела пронюхать, что он, Рыжухин, идя на задание, обязательно берет с собой зеленую пограничную фуражку?

— Да ты не бойся, я никому не скажу, — не отставала Тоня. — И, если хочешь знать, я тобой просто восхищаюсь. Я раньше думала, что ты сухарь, а у тебя, оказывается, вон какое сердце…

— Какое там сердце! — возмутился Рыжухин. — Психолог ты, что ли? Сердце… Ты еще и о печенке что-нибудь скажешь?

— Скажу! — переливчато засмеялась Тоня, вовсе не обидевшись на язвительные слова Рыжухина. — Думаешь, не скажу?

И то, что Тоня не обиделась, и то, что ему всегда было приятно слушать, как она смеется, еще больше рассердило Рыжухина. Он насупился и, лишь изредка постреливая в Тоню зеленоватыми блестящими глазами, начал натягивать добротно смазанные яловые сапоги.