Чтение онлайн

— Запирает, чтобы никто не вошел во двор, покуда не придет святой Георгий и не приведет жертвенного бычка.

— А потом?

— А потом милость его снисходит на нас: святой Георгий приводит бычка.

— А потом?

— А потом, на второй день, приезжает Дадиани, открывает церковь и закалывает жертву святому Георгию Илорскому.

— Нан, правда, что в Илори спрятан лук святого Георгия?

— Конечно, дитя мое, сама видела.

— Нан, в кого пустил стрелу святой Георгий?

— В кита, моя радость!

— И убил его?

— Ну да, убил, а как же!

Взойдет молодой месяц. Кац Звамбая подзовет Таранта и Арзакана, укажет на луну, затем выхватит кинжал из ножен и высоко поднимет его. Затаив дыхание дети смотрят на сверкающее в лучах лезвие.

И кормилица и Кац Звамбая почему-то боятся луны. В день Луны, в понедельник, Кац никогда не станет собираться в дорогу, кормилица не вымоет головы, и никто не будет пить окумской воды. В этот день луна злая, она заставляет китов, змей и жаб отравлять воду.

И Тараш и Арзакан не убивают лягушек, не произносят слов: «змея», «радуга». Нельзя также раскалывать орех об ореховое дерево, — иначе па будущий год орехи уродятся пустыми.

Тараш не так крепок, как Арзакан, часто простуживается, его лихорадит, он бледнеет. Кормилица говорит, что это от радуги, которая опоясывает небо. «Видно, ребенок вошел в воду, когда радуга пила росу».

Трижды обнесут каплуна вокруг Тараша. Потом ведут мальчика к берегу речки. У всех в руках пирожки с сыром и яйцами — продолговатые, остроконечные «язычки».

На одном берегу — серебряный пояс Кац Звамбая, на другом — подаренный Джамсугом кинжал в серебряной оправе. Через речку протянута тонкая шелковинка.

Кормилица держит куклу, обряженную в пестрые лоскутья. Куклу обносят вокруг Тараша, заклиная радугу: «Исцели раба божьего Тараша Эмхвари!»

Затем кормилица зажигает восковые свечи и молится матери вод. Снова ходят вокруг мальчика с каплуном и пирожками. Кормилица ломает пирожки и бросает их духам воды. Дзабули приносит выдолбленную тыкву со срезанной верхушкой. Кормилица сажает в нее куклу, прилаживает сверху зажженные свечи, пускает по реке, молит: «Не с мальчиком, с ней поиграй!»

За две недели до пасхи начинался «Амшап».

Шестнадцать дней постились Тараш и Арзакан.

В канун, ночью, поднимается вся деревня и отправляется в лес под предводительством старейшего. У священного дуба располагаются на отдых.

Старейший читает молитву. Помолившись, прячется с головой под бурку.

Женщины и дети по очереди подходят к дубу, целуют дерево, втыкают в него кинжалы. Помолившись, снова целуют.

Потом каждый становится перед старцем на колени и исповедуется. Каждого старец оделяет кусочком воска.

Все эти обряды в детстве захватывали и изумляли Тараша Эмхвари. Сейчас-то он знает, что они — пережитки древнегреческого культа. Дуб — любимое дерево Зевса. И Тарашу вспоминается история двух черных голубей, вылетевших из Фив.

Один из голубей, прилетев в Додону, сел на священный дуб, заговорил человеческим голосом и объявил дерево оракулом Зевса. От множества черных голубей, гнездившихся на дубе, он и получил свое название «фегонаиос». Отсюда Зевс оповещал мир о своих решениях.

Тараш Эмхвари готовит труд о фетишизме в древней Колхиде. О, этот труд принесет ему славу! Но Тараш не торопится. Он знает, слава подобна смерти: пробьет час, и сама явится без спросу.

Тамар удивлена. Никогда раньше не приходилось ей слышать о связи абхазско-мегрельских мистерий с культом «священных рощ». В ее семье больше интересовались другого рода связями, военными мундирами и чинами.

Знали, сколько было любовниц у того или иного архимандрита, кто из церковников какую носил митру, кого из князей поцеловал в плешь Александр III, побывавший в Абхазии, кто из княгинь сшил себе новое белье для достойной встречи императора…

Шумно катятся дни. Лютики отцветают. Щебечут ласточки. Наливается вишня. Веселыми полчищами налетают на черешню воробьи. Дочиста собьют с дерева алычу соседские дети. Орех опушится цветом. Потом у вишен пожелтеет лист и морской ветерок вычешет у нив золотистые хохолки.

В листве виноградной лозы, карабкающейся по дереву, замерцают рубинами поспевающие гроздья. Начнет моросить. Потянутся нескончаемые колхидские дожди. Из подклетья понесет запахом плесени, запахом малярии.

Серебрится чуб у кукурузы, зеленый початок выпускает желтенький ус.

Тараш и Арзакан выдернут его, смастерят себе бороды, усы.

Взяв костыль, Арзакан изображает хромого нищего: мститель, переодевшись в лохмотья, пришел на расправу по обычаю кровной мести.

Тараш — князь господарь — надменно восседает в тени орешника.

Он убил брата нищего.

Брат должен отомстить за кровь.

Нищий еле ковыляет…

Его лицо закрыто башлыком. Колени дрожат… То и дело он останавливается, вытирает с лица пот. Но вот подошел, молодецки выпрямился, выхватил из-за пазухи пистолет и…

Дуу- Дуу- Дуу… Дуу…

Тараш летит кувырком с пенька, ревет благим матом, как подобает раненному насмерть князю. Арзакан вскакивает на ретивого коня и — поминай как звали…

А дождь все моросит. Под навесом хрюкают свиньи. Падают на землю орехи. Стаями набрасываются дрозды на переспелый инжир. Опять стрельба из лука стрелами-самоделками.

Двенадцатилетние Тараш и Арзакан бредят геройскими подвигами,

— Расскажи, как Джвебе Пипиа убил черта, — пристают они к отцу.

Кац Звамбая учит мальчиков джигитовать на неоседланных лошадях, владеть кинжалом, рубить саблей, спрыгивать на ходу с лошади, снова вскакивать ей на спину, тренирует их в «исинди».

Кац Звамбая показывает кинжал с отточенным лезвием и наставляет: «Запомните! Кинжалом нельзя колоть врага. Это ремесло воришек. Надо крепко зажать рукоять, размахнуться и бить сверху, сечь!..»

На праздниках забавлялись. Особенно Тараш любил игру в «хинткириа», которую затевали деревенские парни.

Хинткириа — пережиток происходивших в старину мегрело-абхазских дуэлей; сейчас это только игра.

Девушки и юноши усаживаются друг против друга. В круг выходят двое, изображающие соперников, спорящих из-за ясноглазой. Третий завязывает им башлыком глаза.

Один — с обнаженным кинжалом, у другого кинжал в ножнах. Последний бегает по кругу, щелкая расщепленным газырем, который трещит, как испанские кастаньеты, и кричит: «Хинткириа!» Сидящие подхватывают возглас: «Хинткириа! Хинткириа!»