Чтение онлайн

– И не припоминаете господина Коэна?

– Нет.

Бено узнал голос и акцент Эйхмана. Когда Гофштетер снова спросил Коэна, узнает ли он арестованного, Бено твердо ответил:

– Да, я его знаю. Это сотрудник СС Адольф Эйхман.

Немец кивнул, и Гофштетер спросил его:

– Помните, как весной 1939 года вы созвали совещание представителей еврейских организаций на улице Принца Альберта в Берлине?

– Нет, меня перевели в Берлин только в сентябре 1939 года. Впрочем, возможно, я и раньше бывал в столице на разного рода совещаниях.

Тут вмешался Бено:

– На том совещании присутствовали доктор Пауль Эпштейн, доктор Лилиенфельд, председатель еврейской общины, Гейнрих Шталь и Отто Гирш.

– Отто Гирш? – переспросил Эйхман. – Да, он, помнится, говорил на швабском наречии и постоянно вмешивался.

Бено спросил о судьбе Пауля Эпштейна. Эйхман осекся и сказал:

– Страшная судьба. Его расстреляли. Но это было после того, как меня перевели в Венгрию.

Бено продолжал вспоминать имена сионистских лидеров Берлина, и Эйхман отвечал со знанием дела.

Когда Бено назвал имя доктора Фридена, который был одним из активистов в те времена, Эйхман поправил:

– Его звали не Фриден, а Принц.

Он начал рассказывать о собрании сионистов, состоявшемся в тридцатые годы в Берлине по случаю отъезда доктора Принца из Германии, и о том, что его – Эйхмана – гестапо послало наблюдать за Принцем.

Бено спросил Эйхмана, помнит ли он имя своего предшественника, возглавлявшего еврейский отдел гестапо до него. Кажется, его звали Кольман или Кочман...

– Вы имеете в виду Кохмана, такого толстого и низкорослого?

После беседы Коэн мог поклясться, что говорил с Адольфом Эйхманом.

23 мая я снова отправился в Иерусалим. В тот день глава правительства собирался известить членов кабинета о поимке Эйхмана, а затем объявить об этом в кнессете. Некоторое время я присутствовал на заседании кабинета, а затем вместе с Бен-Гурионом отправился в кнессет.

Заседание парламента началось как обычно в 16:00. По городу уже распространилась весть, что глава правительства собирается сделать важное сообщение, поэтому зал был в напряженном ожидании.

Я редко показываюсь на людях, поэтому вошел в зал лишь за несколько минут до того, как Бен-Гурион попросил слова.

Бен-Гурион встал и взволнованным голосом зачитал сообщение:

«Я должен известить кнессет, что израильская служба безопасности некоторое время тому назад обнаружила место, где скрывался один из самых крупных нацистских преступников – Адольф Эйхман, несущий вместе с главарями нацизма ответственность за то, что они называли „окончательным решением еврейского вопроса“, иначе говоря, уничтожение шести миллионов евреев Европы.

Адольф Эйхман уже находится под арестом в Израиле и вскоре предстанет перед израильским судом согласно закону 1950 года о наказании нацистов и их пособников».

Члены кнессета были ошеломлены. Они и не подозревали, что пока правительство равнодушно реагировало на сообщения о том, что Эйхман жив, добровольцы-израильтяне уже действовали. Они искали преступника, чтобы поймать его и предать суду.

Из кнессета весть разлетелась по всей стране, а затем и по всему миру. Все честные люди отдавали Израилю дань уважения, а преступники, получившие предупреждение, дрожали в своих норах. Но и до них дотянется карающая рука. Ничто не забудется, и рано или поздно справедливость восторжествует.

В теплых январских сумерках я приехала на окраину Тель-Авива. Домик на улице Цветов – зелень и тишина. Здесь живет человек, личность которого окутана легендами и тайной. Его профессия – разведка. Долгие годы он возглавлял службы безопасности Израиля. Теперь хозяин дома на покое. Пишет книги, собирает картины. Он родился в Витебске в 1912 году, до сих пор понимает русскую речь. Он готов дать первое в своей жизни интервью советскому корреспонденту.

– Г-н генерал, три десятилетия назад, в мае 1960 года, вы провели операцию, которая прогремела на весь мир. Розыски, захват и доставка в Израиль нацистского преступника Адольфа Эйхмана стали одной из самых дерзких акций в истории секретных служб. Потом был открытый суд, который признал Эйхмана виновным в убийстве миллионов людей и воздал ему по заслугам.

Справедливость восторжествовала, но был ли праведным путь к ней? Вы ловили Эйхмана в чужой стране, тайком вывозили его через границу...

– Да, перед нами остро стояли проблемы этики и политики. Мы должны были бы сообщить властям Аргентины, что подозреваем в одном из ее граждан, Рикардо Клементе, страшного нацистского преступника. А потом – ждать, пока его выдадут Западной Германии. Но стал бы ждать сам Эйхман? Мы решили, что у нас нет выбора и мы должны тайно захватить Эйхмана и переправить в Израиль.

– Не проще ли было разделаться с ним на месте?

– Ни в коем случае! Цель была совершенно иная – предать Эйхмана суду. Я помню, как глава правительства Бен-Гурион внушал нам: только привезите его живым, доставьте в таком состоянии, чтобы его можно было судить.

Нацисты в то время опять стали поднимать головы. Надо было освежить память тех, кто предпочел забыть все ужасы гитлеризма и даже начал твердить, что ничего страшного вроде бы и не было.

А молодое поколение Израиля вообще не верило, что такое может быть. Так вот, мы хотели, чтобы они впервые услышали полный отчет о смертном приговоре, который нацисты вынесли целому народу. И показать, что это было, и сделать так, чтобы этого не было больше никогда.

– И все-таки, когда вы поймали Эйхмана, разве вам не хотелось растерзать его своими руками?

– Нет. Меня и моих товарищей удерживали железная дисциплина и порядки, привитые нашей службой. Ни при захвате, ни во время допросов мы не позволяли себе ничего. Относились к нему вполне нейтрально. Была конечная цель – суд.

– Вы присутствовали на суде в Иерусалиме?

– Только один раз, в качестве зрителя, когда давали показания восставшие узники варшавского гетто. Я был приглашен на казнь Эйхмана, но не пошел.

– Почему?

– Я десять дней и ночей дышал одним воздухом с Эйхманом, пока мы прятали его в тайнике в Аргентине. Мы кормили его, поили, убирали за ним. Больше я не хотел его видеть никогда.