Чтение онлайн

Между тем дом мистера Ранкейлора оставался там, на южном берегу, а я по-прежнему находился на северном, облаченный в убогое одеяние чужестранца, с тремя шиллингами в кармане и с компаньоном-законоотступником. При этом меня искали, голову мою оценили в сто фунтов.

— Ах, Алан, подумать только! Там, по ту сторону залива, ждет меня то, к чему я так все время стремился. И птицы туда перелетают, и лодки плывут — все, кроме меня. Если б ты знал, как это невыносимо!

В Лаймкилнсе зашли мы в небольшую харчевню, которую без труда узнали по вывеске, и купили у миловидной прислужницы хлеб и немного сыра. Завернув их в узелок, мы вышли на улицу, намереваясь подкрепиться на берегу в густых зарослях, до которых было минут пятнадцать хода. По дороге я все смотрел на воду и вздыхал, вероятно, так тяжко, что Алан погрузился в раздумье и вскоре остановился.

— Как тебе приглянулась та девушка? — сказал он, постукивая пальцем по узелку с провизией.

— Довольно мила, что и говорить.

— Ты так находишь? Браво, Дэвид. Это прекрасно.

— Что же тут прекрасного? Не понимаю. Нам-то от этого какой прок?

— Э, нет, не скажи,— с лукавым видом отвечал Алан.— Я питаю надежду, что она поможет достать нам лодку.

— Может быть, и помогла бы, если б я ей хоть сколько-нибудь нравился.

— Кто знает, быть может, быть может... Видишь ли, мне вовсе не нужно, чтобы она влюблялась в тебя. Довольно будет того, чтобы она тебя пожалела, а для этого вовсе не обязательно, чтобы она принимала тебя за красавца. Ну-ка, позволь, я на тебя взгляну.— И он пытливо осмотрел меня с головы до ног.— Да-а, щеки надо бы побледнее, а впрочем, сгодишься и так. У меня есть один замысел, где тебе уготована главная роль. Да-a, хорош. У тебя вид отпетого висельника, этакого оборванца, каторжника. Можно подумать, что ты стянул кафтан с огородного пугала. А ну, друг любезный, кругом марш и живо в харчевню за лодкой.

Я со смехом последовал за ним.

— Дэвид Бальфур, ты большой забавник,— говорил по дороге Алан.— И твоя роль, уж конечно, покажется тебе забавной. Но если ты хоть немного дорожишь моей головой, не говоря уже о своей, ты должен подойти к этому делу со всей серьезностью и ответственностью. Я намерен устроить небольшое представление, от которого будет зависеть наша судьба. Пожалуйста, не забывай об этом и веди себя подобающим образом.

— Хорошо, хорошо, поступай, как хочешь.

Как только вошли мы в селение, Алан заставил меня принять позу обессиленного путника, повисшего у него на руке. Когда он толкнул дверь харчевни и мы переступили порог, казалось, он вносит меня на руках. Служанка удивилась нашему скорому возвращению, но Алан не почел нужным давать какие-либо объяснения. Он усадил меня на стул, спросил рюмку коньяку и дал мне выпить ее глотками. Затем, разломив бутерброд, он с заботливостью няньки поднес его к моему рту, с таким трогательным видом, что он разжалобил бы и судью. Немудрено, что девушку тронуло это зрелище. Она подошла поближе и, прислонясь к столу, какое-то время глядела на нас молча.

— Что с ним? Ему плохо? — наконец проговорила она.

К моему удивлению, Алан сделал вдруг яростное лицо.

— Что с ним, спрашиваешь?! — вскричал он, оборачиваясь.— Он прошел не одну сотню миль — столько, сколько у него и волос на подбородке не наберется. Вместо того, чтобы спать в теплой постели, отсыпается в сыром вереске! Плохо, по-твоему? Еще как плохо! — И, отвернувшись от нее с сердитым видом, он принялся что-то ворчать себе под нос.

— Больно уж он молод,— в сомнении проговорила девушка.

— Ну и что, что молод,— проворчал Алан, не оборачивая головы.

— Уходить ему надо. Ехать, пока не поздно.

— Ехать?! А где я возьму для него лошадь? — воскликнул Алан, вновь обращая к ней разъяренное лицо.— Что, по-твоему, мне ее красть? Красть прикажешь?!

Я подумал, что от такой грубости девушка обидится и уйдет. Она и в самом деле сразу притихла и какое-то время не говорила ни слова. Но Алан прекрасно знал, что он делает. Каким бы простодушным он подчас ни был, в подобных делах он, несомненно, знал толк.

— А, поняла. Так вы, стало быть, из благородных? — произнесла наконец девушка.

— Ну положим, из благородных,— отвечал Алан несколько смягченным тоном: я думаю, он смутился после такого простодушного замечания.— Ты когда-нибудь слышала, чтобы благородные люди имели при себе деньги?

Девушка вздохнула с таким выражением, будто была знатной дамой, которую недавно лишили наследства.

— Да, это уж вы верно заметили,— сказала она.

Между тем отведенная мне жалкая роль начала меня раздражать. До сих пор я молчал от стыда и едва сдерживал смех, но при этих словах я попросил Алана оставить меня в покое, уверив, что мне уже гораздо легче. Голос мой дрожал и срывался, и неудивительно: мне всегда была ненавистна ложь. Но моя застенчивость лишь придала нашей игре правдоподобие. Хрипоту в моем голосе девушка, вероятно, приписала болезни и сильной усталости.

— А что, у него нет родственников? — спросила она, чуть не плача.

— Как же, сколько угодно! — воскликнул Алан.— Нам бы только до них добраться. Знатные родственники-покровители, постель, приличная пища и доктора — все это там. А вот, поди-ка, приходится мокнуть в лужах, спать в вереске, точно нищим.

— Так в чем же дело? — удивилась девушка.

— Так просто и не скажешь, милая моя, лучше об этом помалкивать. Я тебе напою одну песенку, а ты догадайся сама, что к чему.

И, перегнув свой стан, он вполголоса, но с удивительной выразительностью просвистал первые такты «Нашего славного Чарли».

— Тише, ради бога! — проговорила девушка, оглядываясь на дверь.

— Такие вот дела,— вздохнул Алан.

— Подумать только! А ведь такой молодой! — воскликнула она.

— Ничего, для этого он уже подрос, годен,— заметил Алан, похлопывая себя по шее, давая тем самым понять, что я уже в достаточных летах, чтобы быть вздернутым на виселице.

— Боже, какой позор! — воскликнула девушка, покраснев по уши.

— Видно, тем дело и кончится, если никто не поможет.

При этих словах девушка повернулась и выбежала из комнаты. Мы остались одни. Увлеченный игрой, Алан находился в прекрасном расположении духа. Мне же было ужасно досадно: мало того, что меня представили как якобита, так еще и обращались со мной как с ребенком.

— Алан, я больше этого выносить не намерен! — воскликнул я.

— Придется уж тебе потерпеть, Дэви. Если ты сейчас все испортишь, то всё, баста. Может быть, ты и выйдешь сухим из воды, но Алану Бреку придется творить молитву.

Алан был прав. Мне оставалось только горько вздохнуть. Но даже этот вздох оказался нам на руку. В то же мгновение в комнату впорхнула девушка, держа в руках блюдо с жареной колбасой и бутылку эля.

— Бедняжка,— проговорила она, поставив перед нами кушанье, и ласково, как бы ободрительно коснулась моего плеча. Она предложила нам подкрепить свои силы и объявила, что денег с нас ни за что не возьмет, потому что харчевня принадлежит ей, вернее, ее отцу, который уехал в Питтенкриф и будет только вечером.

Не дожидаясь вторичного приглашения, мы накинулись на еду; жареная колбаса источала аппетитный запах, а должно заметить, что бутерброды с сыром, которыми мы часом ранее подкрепились,— слабое утешение для голодного. Девушка стала на прежнем месте, у соседнего стола, и глядела на нас с задумчиво-хмурым видом, теребя тесемку от передника.

— Я все думаю, больно уж длинный у вас язык,— сказала она, обратившись к Алану.

— Хм, я ведь знаю, с кем говорить, а с кем держать язык за зубами.

— Я вас не выдам. Можете не волноваться, если вы это хотите сказать.

— Ну что ты, голубушка, я и не думаю волноваться. Ты ведь нам поможешь, надеюсь?

— Нет, я не могу,— сказала она, покачав головой.— Нет-нет, это невозможно.

— Но отчего же так вдруг невозможно?

Девушка ничего не отвечала.

— Послушай, голубушка, в твоих владениях, как я погляжу, имеются лодки. Я своими глазами видел на берегу две, когда пробирался задворками через ваше селение. Если бы у нас была лодка и под покровом ночи мы переправились бы в Лотиан, а какой-нибудь честный малый отогнал бы потом лодку назад да обо всем помалкивал,— две жизни на этом свете были бы спасены. Две жизни! Моя, по всей вероятности, а моего товарища — несомненно. Без лодки же мы погибнем. У нас всего-навсего три шиллинга, а куда с ними пойдешь? Что нас может здесь ожидать, кроме виселицы! Так что, прикажешь нам уходить? А ты будешь думать о нас, лежа в теплой постели, когда в трубе будет гудеть ветер, по крыше стучать дождь? Ты будешь греться у очага, есть вкусный обед, а в это время мой бедный больной друг будет сидеть на болотной кочке и кусать себе пальцы от голода и холода?! Здоров ли он или болен, он должен все время бежать. Бежать из последних сил, тащиться под дождем, в холод, ведь иначе ему болтаться на виселице. И когда он умрет на груде холодных, мокрых камней, никого с ним не будет рядом, ни одной души. Разве только я и господь бог.