Чтение онлайн

Подавая блюдо с жареной яичницей и кусочком копчёного мяса, добрая кухарка Марфа поинтересовалась.

— Ты не была на ужине дитя. Ты плохо себя чувствовала?

— Нет, всё нормально, — улыбнувшись в ответ сказала Олетта. — Мне принесла еду Кольгрима.

При этой фразе Ганс уронил ложку и злобно воззрился на рыжую ведьму. Та сделала вид, что не понимает, почему Барон так на неё смотрит. Ганс перевёл глаза на Дайонизоса, тот кивнул. Ганс снова перевёл глаза на Кольгриму. Она невинно похлопала ему ресницами.

— Когда это закончится, наконец? — проговорил Барон.

Кучер опустил голову и затрясся, иногда создавая всхлипывающие звуки.

— Что? — простодушно улыбнулась Кольгрима.

— Ты знаешь, — прошипел Ганс.

Все, кроме Олетты, молча буравили взглядом Кольгриму. Олетта опустила глаза, ей стало жутко стыдно.

Кольгрима обвела взглядом собравшихся, улыбнулась и встала.

— Я уже поела, — сообщила она. — Пойду, займусь тем, чем занимаются все чернокнижницы: нашлю порчу, сварю суп из лягушек.

Она быстро вышла под провожающие её взгляды присутствующих.

— Ты извини её, — сказал Ганс, как только Кольгрима вышла. — У неё своё видение морали. Она издевается над всеми. Она не со зла, просто так пытается бесить нас для своего развлечения.

— Да нет, она очень добрая, — замялась Олетта. — Не то что мне понравилось…

— Не продолжай, — ледяным тоном оборвал Дайонизос.

Олетта молчала за столом. Но другие завсегдатаи обеденного зала очень быстро переключились с темы Кольгримы на их насущные проблемы. Оказалось, что помимо Олетты караван привёз ещё много нужного и важного в замок. Были добыты и новые специи, и пара редких книг с заклинаниями, товары для повседневного обихода. Мастер меча Абдигааш получил оборудование, чтоб продолжить тренировки Ганса и Роксаны, той небольшого роста светлой женщины, что оказывается недурно фехтует, но в основном занимается Алхимией.

После завтрака Дайонизос согласился провести экскурсию Олетте по замку. Хотя и сообщил, что он, конечно, очень занят.

Спустя две недели, примерно в то же время дня, когда Дариус "договорился" с птицеликим, рядом со входом в ту же таверну сидел нищий, он был одет в обтрёпанные лохмотья серо-зелёного цвета, пялился на прохожих косыми глазами и пускал слюну из почти беззубого рта. В руке он держал затрапезного вида металлическую кружку, наверное, самое ценное из его предметов обихода. То и дело нищий протягивал кружку к прохожим и тряс ею, чтобы пара монет, позвякивающих в ней, взывали у потенциальных подателей к чувству совести.

Человек в плаще с накинутым на глаза капюшоном остановился напротив нищего и бросил два быстрых взгляда по сторонам, пытаясь понять, не подслушает ли кто-либо предстоящий разговор. Несколько случайных прохожих уже удалялись от места встречи, других не было видно. Убедившись в безопасности, человек кинул в кружку нищему серебряную полушку. Нищий почувствовал, как что-то тяжелое потянуло его руку вниз, он глянул на монету, и взгляд его прояснился.

— Шпашибо, гошпадин, — проскрежетал шепелявя нищий.

— Не за что, — голос из-под плаща звучал приглушённо, его обладатель намотал себе на лицо шарф. — Тебе должны были оставить слово.

— Вы путаете гошпадин, — оскалился нищий.

За место ответа господин отдёрнул полу плаща и показал, что под ним. Лицо нищего сразу приобрело осознанное выражение, глаз перестал косить, губы перестали глупо улыбаться, а выгнутая колесом спина выпрямилась.

— Они просили передать, — всё ещё слегка шепелявя, но без показной убогости проговорил попрошайка. — Что петуха украл человек с красной бородой. Сейчас они направляются по золотому пути к восходу солнца.

— Спасибо, — человек в плаще быстро запахнул полу и сделал едва различимый пируэт рукой в сторону нищего.

Попрошайка думал, что на этот раз получит как минимум золотой, но он ошибся. Человек в плаще уже быстро шёл по улице в ту сторону, откуда пришёл. Оставшийся за плечами нищий так и застыл в ожидающей позе. Сначала медленно, а затем всё быстрее и быстрее попрошайка начал заваливаться на левый бок. Упав окончательно, он разлил по мостовой темно-красную жидкость, которая без остановки текла из его разрезанного горла.

На рассвете Барай Хан со своими братьями въехал в Великий город.

Полгода назад вольные кочевые народы вернулись из похода на западных мореплавателей. Западные люди были деловыми, и одни мореплаватели с радостью помогали кочевникам грабить и жечь поселения других мореплавателей, а потом ещё и покупали у вольных народов схваченных рабов. Поход был прибыльным и принёс не только много рабов, но и много золота и товаров, поэтому каждый самый последний конник пытался ухватить пядь земли и построить юрту в стенах Великого города, из-за чего внутренние стороны стен города практически не было видно от громоздящихся друг на друга лачуг.

Проезжая по улицам, Барай Хан морщился от того запаха нечистот, что поднимался выше самой высокой башни дворца Великого Хана. Но даже не запах нечистот был отвратительней всего для конника, во всем этом нагромождении людей, во всех этих многочисленных языках и наречиях, что звучали на улицах города, во всех этих мелких разномастных церквях, разных цветах кожи и глаз, он чувствовал угрозу своим собственным убеждениям. Убеждениям, которые без зазрения совести позволяли ему творить с любым, кто хоть как-то отличался от него, такое, что человек более порядочный давно уже свёл бы счёты с жизнью. Но Бараю было всё нипочём, он даже гордился тем, что и на севере, и на западе, и на востоке, и на юге его голову на пике приняли бы с большим одобрением.

Маленький мальчик, чумазый и в простой рубахе, явно либо раб, либо отпрыск низшего сословия, выбежал под копыта коня Барай Хана и тут же получил удар нагайкой по лицу. Он упал. Барай Хан не почувствовал наступила ли его лошадь на этого ребёнка или нет, но в глубине души он на это надеялся.

Барай прибыл как раз к концу ежелунного совета старейшин, и Великий Хан принял его без промедления. Сморщенный, как сушенная слива, Хан всей орды сидел на мягкой подушке за низким столом. Вокруг стола также собрались его советники и представители знатнейших семей кочевых народов. Увидев Барай Хана, они зашептались на языке давно пришедшей в упадок империи за южным морем. Это было новое веяние среди молодежи, знать этот язык считалось почётным и подобающим всем грамотным молодым людям. Бараю такая мода казалась всегда отвратительной, но услышав заморскую речь в стенах дворца, он вообще вскипел. Перед его воображением предстала картина того, как он, вынув из ножен меч, один за другим сносит головы всем этим зазнавшимся неженкам, а Великий Хан ещё долго умоляет его о пощаде, пока он снимает с него кожу живьём.

Но Барай Хан потому и был до сих пор жив, что, когда ему это было нужно, он изображал смирение, раскаяние и заискивание. Правда за всю вынужденную двуличность расплачивались потом жены, наложницы Барай Хана, его рабы или просто неаккуратно ступившие представители низшего сословия.

— Великий Хан, — преклонил колено Барай. — Богоподобный, тот, что владеет всем миром. Прошу вас выслушать прошение вашего покорного слуги.

— Ты, опять хочешь пойти на северные племена? — проскрежетал Великий Хан. — Кажется год назад ты уже приезжал с этим прошением.