Чтение онлайн

Прочитав письмо во время аудиенции Колычеву, 25 октября, император Франц не мог скрыть своего смущения; несколько успокоившись, начал оправдывать себя, уверял Колычева в искреннем желании своем сохранить дружбу великодушного союзника, наконец объявил, что употребит все старания для открытия настоящих виновников происшедших недоразумений и не оставит без наказания столь вредных козней. Тугут просто не хотел верить известию о внезапном решении императора Павла, сильно изменился в лице и старался выведать у Колычева, не может ли Суворов хотя повременить выступлением из Германии, в надежде, что гнев императора Павла смягчится и повеления его будут отменены. Тугут обещал, не далее как через несколько дней, дать самые удовлетворительные объяснения на прежние вопросы, предложенные Колычевым от имени Российского монарха.

После первого испуга австрийский министр старался успокоить себя мыслью, что Павел Петрович не решится привести своей угрозы в исполнение; но император Павел одновременно послал копию с вышеприведенного письма к Суворову при рескрипте, в котором давались соответствующие распоряжения; в конце рескрипта было добавлено: «Вы должны были спасать царей; теперь спасите российских воинов и честь вашего Государя». Генералиссимус получил этот рескрипт 28 октября в Аугсбурге и немедленно начал готовиться к обратному походу в Россию. Согласно с повелением императора Павла, он обратился к курфюрсту Баварскому Максимилиану-Иосифу с просьбою о присылке заимообразно миллиона гульденов (700000 руб. по нынешнему курсу) на потребности похода, так как русским войскам приказано было платить за все. Курфюрст прислал 200000 гульденов (140000 руб. по нынешнему курсу), извиняясь, что по затруднительным обстоятельствам не мог ссудить большую сумму. Вот как дешево можно было вести войну в те времена! Особенно это обстоятельство резко бросается в глаза, если припомнить, что наша последняя война с Турциею в 1877–1878 гг. стоила России от одного до двух миллионов в день.

Для облегчения русских войск Максимилиан согласился, чтоб они, по пути через Баварию, снабжались продовольствием не за наличные деньги, а под квитанции. В видах удобства совершения марша, русский полководец двинул свою армию по двум дорогам: корпуса Дерфельдена и Повало-Швейковского – на Регенсбург, Пильзен, Прагу, Троппау, Краков, Люблин; а корпуса Розенберга (сюда входил и Московский полк, в котором служил Грязев) и принца Конде – через эрцгерцогство Австрийское и Моравию на Линц, Будвейс, Иглау, Брюнн, Ольмюц, Бреславль и Замостье. Каждый корпус был подразделен на четыре отделения или эшелона, которые последовательно собирались в Аугсбурге и выступали оттуда один за другим с 15 по 22 ноября. Из этого мы видим, что и в то время Суворов основательно понимал такую простую вещь, что для удобства движения и продовольствования средствами страны значительной массы войск необходимо дробить войска на части. Напрасно некоторые приписывают Наполеону как бы открытие истины: «se diviser pour et se reunir combattre», а тем паче Моль-тке, который только перевел изречение Наполеона по-немецки: «getrennt marshiren und zusammen schlagen», т. е. врозь двигаться, а вместе драться; истина эта познавалась уже давно выдающимися полководцами и только формулирована Наполеоном.

Дальнейший поход капитан Грязев описывает следующим образом:

«20 ноября – выступили из своих кантонир-квартер и, собравшись полком в городе Кирхгейме, следовали до селения Брейтербрюн 2 1/2 мили и расположились по квартирам; ибо полевое наше кочевье кончилось.

21-го – рано собравшись, полком следовали к городу Аугсбур-гу 2 1/2 мили. В городе была одна главная квартира, а роты расположились в самых ближайших селениях; я с другими двумя ротами в местечке Обергаузен, в полуверсте от городского предместья. Любопытство повлекло меня тотчас в город. Он исстари есть вольный и независимый; обширен сам собою; но предместья еще более его увеличивают; весь обнесен каменною стеною и со многими воротами, при коих и внутри самого города содержали караулы австрийцы. Положение его ровное при реке Лех; он правильно устроен и имеет множество великолепных зданий; отправляет знаменитый торг как своими, так и иностранными произведениями во все места Германии, Швейцарии и Италии, ибо служит складкою товарам даже и из Леванта и, сверх того, вексельные его дела весьма значительны; имеет множество различных заводов, фабрик и искусных художников всякого рода. В нем примечания достойны: Академия, обширная ратуша со своей великолепною залою, коей главное богатство составляют живописные картины величайших художников; гидравлическая машина, посредством коей весь город во многих местах пользуется водою; четверо ворот машинальных, отворяющихся и запирающихся сами собою, которые, однако ж, от небрежения испорчены и не могут уже действовать как бы надлежало; на средней и обширной площади города стоит колоссальная бронзовая статуя императора Августа, как первого основателя города; древних и новых огромных церквей и монастырей обоего пола изобильно; великолепный гостиный двор, коего лавки наполнены прекраснейшими товарами; театр не очень большой, но все его составляющее превосходно, которой мы в свое время не преминули посетить; играли оперу «Donau Weibchen» – «Дунайская Русалка»; после оной комедию «Das Burgers Gliick» – «Мещанское Счастие», и потом балет «Walds Tochter» – «Лесная Дщерь» – в венгерском вкусе; за вход в партеры 30 крейцеров – 15 копеек, и кончилось очень поздно. Я намерен рассказать небольшую шалость, которую мы оставили на память жителям сего города, что здесь были некогда русские, которые умеют бить веселых французов и забавлять мрачных немцев, и эта шутка, по молодости нашей, а потому и – малодушию, нас много забавляла. По окончании театра согласились нас четверо зайти в гостиницу поужинать, где было довольно весело, и мы, уже в два часа ночи, отправились за город на свои квартиры. Но как ночь была темная, то мы наняли двух проводников с большими горящими факелами и велели вести себя на свой ночлег; но, к несчастию, сами не знали куда и не могли растолковать своим проводникам, ибо мы забыли имя того селения, в котором расположены наши роты. Провожатые наши, идучи впереди нас с факелами, также не могли догадаться, куда нас вести, и приводили, по словам нашим, к разным воротам города, так как селение находилось вне оного, и здесь встретилась нам первая забава на счет немецкого педантства; ибо при всех воротах находились австрийские караулы и ворота были заперты на замках. При подходе к оным нас окликали, и мы требовали, чтобы нам отпирали ворота. Надобно было всякий раз ожидать очень долго, пока часовой выкликал унтер-офицера, который, расспросив нас, уходил опять в караульню, брал фонарь и ключи, потом отпирал ворота и потом, по выходе нашем, опять запирал оные. Но как мы не могли найти настоящего пути к нашему селению, то опять возвращались к воротам, которые нам с такою же медленностью отпирали, и мы таким образом выходили чрез шесть ворот из города в разные стороны и столько же раз возвращались в оный и наконец без успеха должны были в нем остаться. Факелы сгорели; проводники наши утомились; мы заплатили им за труды и отпустили от себя. Оставшись одни и не зная, куда преклонить свою голову, ибо вороты у всех домов были заперты, и мы должны были дежурить на улице, хотя и начинало уже рассветать, как нам пришло на мысль за свою неосторожность мстить спокойным жителям, погруженным в глубоком сне, и вот каким образом: у каждых ворот дома снаружи находились проволоки, проведенные каждым жильцом от своего колокольчика, висящего у его дверей, и таковых проволок, оканчивающихся рукоятками, у каждых ворот было столько, сколько находилось в трехэтажном доме особых жильцов, то есть по шести, по осьми и более. Мы, разделившись по обеим сторонам улицы, решились тянуть за проволоки и звонить во все колокольчики, сколько их у каждых ворот находили, и с сердечным удовольствием видели, как немецкие головы в колпаках высовывались из окон своего жилища и встревоженным голосом восклицали: «Wer da? Wer da?» – кто там? — но мы, не отвечая им, перебегали к другим воротам и продолжали свое занятие, утешаясь беспокойством пробуждающихся жителей. Таким образом пробежали мы несколько главных улиц в городе, и когда уже довольно рассвело, мы нашли свой настоящий выход из города и возвратились на свои квартиры. Мы не могли без смеха вспомнить о своем ночном приключении и при том взглянуть на самих себя; ибо дым от горящих факелов, обращаясь на нас с воздухом, так нас закоптил, что мы похожи стали на трубочистов: и вот наказание, которое мы понесли за свое малодушие, но которое чрез долгое время утешало нас и даже не участвовавших в оном. Весьма бы любопытно было знать о происходившем в городе между жителями, когда они увиделись между собою и с немецкою точностию рассказывали друг другу причиненное каждому и в одно время беспокойство; ибо таковых могли быть сотни; но мы не имели уже удовольствия слышать о последствии сего происшествия потому, что того же утра должны были следовать далее и не посещали уже города.

24-го – марш до местечка Изманин, 3 мили. Не доходя до оного верст за семь находится увеселительный замок курфирста Баварского Шлейсгейм, довольно изрядный, но здание не обширное; при оном есть большой зверинец, в коем олени ходят стадами, есть дикие козы и много других зверей. Тут же встречены мы были самим курфир-стом Максимилианом*, со всею своею фамилиею и весьма небольшою свитою, приехавшим нарочно из Мюнхена, своей столицы, отстоящей отсюда в осьми верстах, чтобы видеть победоносные российские войска. Конная его гвардия одета в белые короткие мундиры с римскими шишаками и широкими палашами. Я с ротою стоял в деревне Унтерфершг в 10 домах. 25 ноября ездил я с товарищами в город Мюнхен, и любопытство наше было удовлетворено в полной мере. Мюнхен хотя и не обширнее, но прелестнее Аугсбурга в рассуждении своего устройства и великолепия. Положение его на реке Йзер. Тут была Никольская ярмарка, и многолюдство было видимо повсюду. Дворец курфирста украшает город, в нем примечания достойна картинная галерея, вмещающая в себе образцовые произведения лучших художников. Архитектура церквей и домов большею частию древняя; торговля весьма изобильная. Театр обширный и содержится от Двора; почему вольность зрителей приметно ограничена, не так как в прочих местах Германии, что мне крайне понравилось; потому что при тишине зрителей можно чувствовать и пьесу, и слышать музыку. Играли оперу «Парис и Елена». Первая певица пела чрезвычайно хорошо и пленительно; балет составляли Олимпийские игры, все декорации знаменитого художника Гонзаго*, который умел уже заставить удивляться себе и в нашей столице С.-Петербурге; но оркестр превосходнее прочего. Далее шли через г. Мюльдорф, где перешли реку Инн, крепость Бургхаузен, где перешли реку Зальцах и, вступив здесь в эрцгерцогство Австрию, продолжали марш до крепости Браунау, куда подошли 30 ноября, а 20 декабря достигли до небольшого города Шардинг, 3 мили; я с ротою в деревне Фильзасинг в 16 домах.

_____________________________

* Эту встречу Д. Милютин (т. II,) неправильно относит ко времени стоянки русских войск на квартирах в Баварии, а не ко времени их похода, как это было в действительности. Д. Милютин описывает смотр курфюрста следующим образом: «Курфюрст Баварский изъявил желание видеть русские войска в строю. Ближайший к Мюнхену полк, гренадерский Розенберга (Московский), стоял в Нимфенбурге. Князь Андрей Иванович Горчаков, который временно командовал этим полком, не решался было показать его в оборванных мундирах; но курфюрст просил так настоятельно, что князь Горчаков вынужден был вывести свой полк на смотр. Бодрый и воинственный вид солдат заставил позабыть их лохмотья». Так как на квартирах в Баварии Московский полк стоял верстах в 100 от Мюнхена, а смотр курфюрста состоялся совсем возле его столицы, то ясно, что смотр был произведен на походе. Д. Милютин не указывает, из какого источника заимствовал свои сведения об этом смотре, поэтому можно предполагать, что все написано со слов самого кн. Горчакова, который мог и позабыть, при каких именно обстоятельствах факт произошел, — помнил только, что в Баварии.

3 и 4 декабря отдохновение. Последнего числа ездил я с товарищами в город Пассау, отстоящий от Шардинга в 12 верстах. Почтовая коляска, парою в шорах, которую мы наняли на целый день, хотя и с немецкою медленностию, но покойным образом доставила нас туда к обеду. Город сей принадлежит к Баварии, где находится и духовный бишов, в качестве правителя. Положение его самое прелестнейшее, на равнине, проходящей между гор, которую с двух сторон обтекают реки Дунай и Ин, где сия последняя имеет свое начало из первой. Хотя он не так обширен, но правильно расположен и укреплен по одной стороне примыкающей к нему горы. Небольшой театр, декорации не богаты, но представление занимательно. Играли комедию: «Die grosse Seelen oder Landsturm in Tiroll». Co мною случилось здесь весьма странное и внезапное происшествие, которое я намерен рассказать подробно. Расположившись быть в театре, мы не пошли в партеры, но, разумеется, для тону, взяли в первом ряду ложу. Случай поместил возле нас одну молодую даму, и как после объяснилось, это была графиня Рацбах, коей супруг находился тогда в отсутствии. Одна ее родственница, женщина немолодых лет, и ливрейный служитель, составляли всю ее свиту. Прелестная приманчивость сей графини заставляла нас невольным образом устремлять на нее наши взоры более, нежели на другие представляющиеся нам предметы. Она, казалось, заметила это и по окончании первого действия на своем отечественном языке обратилась ко мне с своим разговором, как к ближайшему подле нее сидящему. Первый вопрос ее был: «Конечно, вы русские, посетившие сей город из любопытства?» Я удовлетворил оному в полной мере и прибавил к тому, что мы не только в том не раскаиваемся, но и почитаем сей день счастливейшим в нашей жизни, встретясь со столь прелестною дамою, как она. Во всякое другое время такое объяснение было бы неприлично, но здесь поместалось оно кстати. Она благодарила меня за такое приветствие и взаимно объяснила свое удовольствие, что видит русских, и, услышав незнакомое ей наречие, она тогда же нас узнала, и сверх того находит нас не такими, как она предполагала. Здесь должен я сделать небольшое отступление от моего романического повествования и дать заметить, что действительно нас, русских, как отдаленных жителей хладного Севера, почитали не только вовсе не образованными, но, если смею сказать, ниже людей, населяющих остальную часть просвещенной Европы, то есть разумели за диких варваров, исполненных неимоверною жестокостию и не знающих кроме своего собственного наречия, а может быть, и наружность нашу полагали не столько благовидною. Вот общее предубеждение сего края, а потому и сей графини, которая, как кажется, весьма удивилась, найдя нас людьми обыкновенными и свободно изъясняющимися не только на ее природном, но и на французском языках, из коих сей последний она также в продолжение своего разговора со мною употребляла. Теперь займемся продолжением: я понял смысл последних ее слов и с оскорбленным честолюбием, подавшим мне сверхъестественную способность к объяснению, старался всеми мерами вывести ее из сего обидного для нас заключения. Будучи убеждена самыми ясными доказательствами, она извинялась в прежней своей мысли и относила ее не к себе собственно, но к общему расположению умов своего края. Потом разговор наш обратился на действия театра, и она увидела из моих суждений, что мы не только с ним знакомы и имеем вкус, но и умеем ценить все вещи так, чего они действительно стоят. Я рассказал ей о наших театрах и блестящих его представлениях, каковые действительно были в незабвенные времена императрицы Екатерины II в С.-Петербурге. Она слушала все с удивлением, и приветливое ее со мною обращение постепенно увеличивалось. Это сделало, признаюсь, и на меня большое влияние. Но занавес опустился, и сцена переменилась. Театр кончился, и мы сочли обязанностию поблагодарить прелестную графиню за ее приветливость, которая, как мы говорили, останется навсегда воспоминанием случайного нашего посещения города Пассау, и в особенности столь приятной встречи и с такою особою, как она. Нет, возразила графиня, я хочу, чтобы сие воспоминание было для вас еще живее, и потому прошу вас пожаловать ко мне на ужин. Можно ли было отказаться? Мы взглянулись между собою – и дали слово, прибавив к тому приличные деликатности. «Есть ли у вас экипаж?» – спросила она. «У нас есть коляска», — отвечали мы ей. «Так прошу же вас ехать за мною». Мы проводили ее до кареты и в восхищении полетели за нею. Дорогою удивлялись мы столь нечаянному случаю, познакомившему нас со столь прелестною женщиною, и решились им воспользоваться. Двое моих товарищей относили сие счастливое обстоятельство более ко мне, судя по беспрерывному ее занятию со мною, и любопытны были видеть, чем все это кончится. Наконец, мы подъехали к дому, вышли из коляски,и тот же человек проводил нас в покои, не богато, но опрятно и со вкусом убранные. Графиня встретила нас с живейшею радостию и заняла различными разговорами. Здесь открылась мне совершенно прелестная женщина, удобная восхитить душу смертного всеми возможными благами на земле, для него определенными. Большие голубые глаза ее с быстротою молнии перебегали с предмета на предмет; алые уста ее не умолкали; слова текли рекою; она обращала свое внимание на все случаи жизни; но более всего интересовалась узнать многие подробности о нашем отечестве и оставалась всегда удовлетворенною. Нас позвали к столу, и мы в разговорах не чувствовали, как оный кончился. Время было довольно уже поздно и напоминало нам об отъезде; но все что-то невольным образом нас останавливало. Так-то влияние прелестной женщины действует над нами! Хотя она была для нас не иное что, как блестящий метеор, долженствующий скоро исчезнуть, но как я чувствовал со стороны графини какое-то пред моими товарищами преимущество, то мне более их не хотелось расстаться с нею. И действительно, я не обманулся. Мы собирались уже к отъезду, но графиня еще нас удержала и доказала чрез то, что желания ее были подобны нашим. Наконец, мы стали прощаться со всеми приличными выражениями признательности к ее добродушному поступку, и графиня платила нам за то всею взаимностию. Но вдруг сцена переменяется: графиня обращается ко мне и с неизъяснимою нежностью говорит, что ежели мои товарищи столько уже неблагосклонны, то просит меня уделить ейгеще несколько минут и остаться с нею, и что экипаж ее во всякое время готов к моим услугам. Я колебался и не знал, что ей отвечать; но товарищи мои предварили меня и предложили свое согласие, что они, отъехав, пришлют ко мне коляску и будут ожидать меня в гостинице, где мы остановились. Дело сделано, и товарищи мои отправились. Мы остались одни. Разговор наш сделался свободнее и живее; одни мысли лилися за другими; они коснулись до нашего сердца, как оно не в состоянии бывает иногда противиться своим влечениям; как в таком случае не уважает оно своими обязанностями и предается таким приятным чувствованиям, которые, оставляя на нем неизгладимую печать, напоминают вместе с тем и о его заблуждении. Это было слишком ясно; рассудок мой умолк; я видел только одну графиню; чувствовал одно только ее очарование и не мог ему противиться… Так страсти господствуют над нами и одно мгновение блаженства поглощает целые века страдания! О, человек! Какие гибельные несовершенства, какие непростительные слабости, при всем твоем разуме, при всех твоих добрых качествах вмещаешь ты в себе! Я не распространяюсь здесь более о сем чудном происшествии, как о таком предмете, на который благоразумие опускает свою завесу и скрывает его от глаз невинности. Наконец, с трогательными выражениями, с пламенною нежностию мы расстались. Я возвратился к моим товарищам, с великим нетерпением меня ожидающим; немедленно сели мы в почтовую коляску и поехали в Шардинг, куда только что к свету следующего утра поспели. В продолжение нашего пути мы ни о чем более не говорили, как о странном происшествии, совершившемся с нами и о таинственной его развязке – но между друзьями нет тайны. Со всем тем товарищи мои, как люди с подобными слабостями, много завидовали преимуществу, которое случай бросил на меня столь внезапно. Обстоятельство сие долго забавляло нас собою и наконец, покоряясь общему порядку вещей, обратилось в сладостный сон, коего мечты занимают нас только до определенного времени».

_________________________________

* Это тот самый Гонзаго, который работал у императрицы Марии Феодоровны при постройке зданий в Павловске и разбивке Павловского парка.

5 декабря полк выступил из Шардинга и следовал через местечко Пейербах, города Эфердинг, Линц, Фрейштадт к м. Каплиц, что уже в Богемии.

В Линце 8 декабря была дневка, офицеры посетили местный театр и обедали у президента города, графа Аугсбурга.

В то время, когда русские войска решительным образом удалялись с театра войны, Англия сильно встревожилась разрывом союза между Россией и Австрией. Имея интерес постоянно ссорить между собою державы европейского континента, участвуя всегда в коалициях одних государств против других (преимущественно против Франции), доставляя для подобных войн деньги и желая прежде всего ослабить наиболее опасного своего врага, Францию, Англия опасалась, чтобы венский Двор не заключил отдельного мира с Французской республикой. Поэтому английским послам в Петербурге и Вене, Витворту и Минто, предписано было всеми способами содействовать примирению обоих императорских Дворов и продолжению войны общими силами. Состоявший при армии Суворова английский уполномоченный Викгам не раз имел с ним, сначала в Линдау, а потом в Аугсбурге, рассуждения о плане будущей кампании. Лондонский кабинет принял план генералиссимуса с таким живым участием, что немедленно же сообщил его в Петербург и в Вену как собственное свое предложение, обещал выдавать денежные субсидии на содержание 80000 русских войск с тем, чтобы главное начальство над ними было вверено Суворову, а король Георг III в собственноручном письме от 16 ноября выразил желание, чтобы Павел Петрович показал еще раз свою снисходительность к венскому Двору и «справедливое свое негодование принес в жертву своим же собственным благим целям». Русский император, вынужденный покинуть Австрию на произвол судьбы, вместе с тем не мог желать успеха и французам; гнев его на венский Двор уже был обезоружен видимым раскаянием, с которым Франц принял известие о возвращении русских войск; просьбы венского Двора об отмене этого решения казались государю желанием загладить прошедшее и возобновить расторгнутый союз.

Павел с радостью готов был забыть все и, в уважение ходатайства короля Великобританского, согласился возобновить переговоры о будущей кампании, с тем, однако же, чтоб Австрия отказалась от своих честолюбивых притязаний; государь поставил два непременных условия: смену барона Тугута и восстановление в Италии прежнего политического разграничения, существовавшего в начале 1798 г. Не ожидая ответов на свои требования, император Павел решился все русские войска, бывшие за границей, оставить там на зиму и 20 ноября отправил по этому предмету надлежащие повеления. Но еще ранее получения Высочайших повелений Суворов решился остановить движение своих колонн. Дело в том, что зима была необыкновенно сурова во всей Германии; русские войска в течение короткой стоянки своей в Баварии не успели ни отдохнуть, ни обмундироваться, а теперь, после нескольких недель похода, оказалось необходимым починить обоз. Генералиссимус счел нужным дать армии отдых недели на две и расположил полки по квартирам в Богемии и в верхней Австрии. Войска каждой колонны заняли полосу от 2 до 5 миль в обе стороны от дороги; главная квартира Суворова была в Праге.

9 декабря было получено Высочайшее повеление от 20 ноября, а 10-го главнокомандующий донес императору Францу, что воля императора Павла исполнена, и в заключение добавил: «По первому мановению войско Русское готово опять выступить в поход, и я, со своей стороны, с радостию пожертвую последнею каплей крови для пользы благого дела»…

О пребывании в Богемии капитан Грязев повествует так:

«2 декабря марш до города Будвейса, 4 мили, где назначено быть главной квартире корпуса генерала Розенберга, а в местечке Весели, за 3 мили от оного, — штабу нашего полка для расположения на винтер-квартирах. Первый корпус генерала Дерфельдена остановился главною квартирой в городе Праге, столице Богемии, где и фельдмаршал Суворов находился. Город Будвейс не велик и мало примечания достоин. Площадь и лавки изрядно устроены;