Чтение онлайн

Душков сидел на снегу и плакал. Боцман отошел в сторону, дав ему прийти в себя, закурил, собрав остатки табака. Мало помалу все стало на свои места. И матрос взял себя в руки. До самой середины дня от него ничего не было слышно. И когда они расположились на очередной привал, только тогда он снова начал сетовать на свое самочувствие, на то, что не ощущает больше пальцев ни на руках, ни на ногах. Снова жаловался на тяжесть и приступы боли в сердце, на нехватку воздуха для вздоха. Но теперь он об этом говорил спокойно, как будто соглашаясь на свою участь. Казалось, для себя уже все решил и уже попрощался перед своим уходом с этим миром, таким большим, таким прекрасным и жестоким.

– Но почему именно я? Но если бы не я, то был бы обязательно кто-нибудь другой, – думал матрос, и его сознание застилала какая-то черная пелена, мрак. Ничего уже не хотелось, все надежды угасли, планы рассеялись, уже не было никакого сопротивления к жизни, но потом, проходил час, другой и инстинкты к выживанию возвращались. Сознание восстанавливалось и ему снова становилось дико и невыносимо в этих адских, поистине чудовищных условиях, так не пригодных для нормального существования.

Собак кормить стало нечем и Ордынцев решил самую слабую заколоть. Накинул на нее веревку, отвел на несколько саженей за стоянку. Тут же ловко ее разделал. Разделил все на небольшие куски. Варить пищу было не на чем. На дрова можно было пустить нарты, сжечь брезент. Мясо глотали, запивая сырой кровью. После него стало тепло.

Душков пришел в себя. Заметно изменился. Стал уже другим. По-иному рассуждал, думал. Уже не любопытствовал, больше молчал и при любом удобном случае закрывал глаза. Иногда в тишине от него можно было слышать бессвязную речь, тогда он начинал общаться сам с собой. Когда по ночам забирались в палатку, использовали собачий жир на освещение. Во время снов Душков кричал. Кого-то звал на помощь, дико смеялся. Боцман подбирался к нему вплотную, тормошил, щипал, тот приходил в себя совсем ненадолго и, пробыв несколько секунд с открытыми глазами, снова впадал в только ему известные воображаемые несуществующие реальности. Илья понимал, что силы на исходе, ему самому становилось не по себе, но вида матросу старался не показывать. Он перебирал в памяти свою жизнь, оставшись наедине сам с собою в течение ночи. Под раскачивание палатки от напора ветра он вспоминал свою тихую гавань, свою супругу Авдотью, которая всегда выходила провожать его в море. Вот и на этот раз, перед большим плаванием, она что-то предчувствовала и с самого утра была тихая, все о чем-то думала. Умоляла все бросить и остаться. Потом не выдержала, заплакала. Долго ее Илья не мог успокоить. Не понятно ему было, что с женщиной его любимой могло случиться. Сколько раз уходил в море, а такое в первый раз.

– Да вернусь я, перестань, успокойся, ты,– говорил он ей ласково, а сказать правильно все не получалось, не мог, да и не умел. И утешить ее не мог до самой пристани. Сняла с себя она тогда медальон свой с иконой божьей матери. Отдала мужу.

– Носи Илюша, это заступница наша, в дороге будет тебе помощница, проси у нее себе спасения.

Усмехнулся про себя тогда Ордынцев, но вида не подал. Не раз священник на судно приходил, освещал все вокруг, молитвы читал, напутственные речи говорил. Сквозь пальцы смотрел на все это боцман. Не верил он ни в бога, ни в сатану.

–Выдумки все это, понапридумывали люди себе, вот и живут, не могут без этого. Как человек себя ведет, так все и сложится. И никто ему не указ. Есть государь, есть капитан. Вот твои боги. От них все зависит, да голова на плечах должна быть. Сам умен должен быть и других уму разуму научи. Кто не хочет учиться, пусть место службы меняет. Вот так то, – рассуждал Илья Ерофеевич.

А теперь, в палатке, в кромешной тьме, под раздирающие стоны Душкова понял, ошибался он всю жизнь. Дышит на него смерть теперь холодным дыханием со всех углов, не может еще дотянуться и забрать в свое логово его душу, нет у нее пока сил, ждет, когда ослабеет боцман, когда подпустит ее поближе. Но крепок тот еще. Не так просто его взять.

Прошло трое суток с того момента, как судно должно было появиться на их пути. Хотя и шли очень медленно к нему, но все сроки попасть к спасительному месту ушли. Все же продолжали надеяться на чудо.

– Вот рассеется туман, – успокаивал себя в дороге боцман,

– уйдет прочь ночь, сойдет снег с низких темных облаков и появится внезапно перед ними долгожданная шхуна «Екатерина Великая» и встретят их сослуживцы. Помогут снять, разрезать обледенелые унты, чтобы достать оттуда отмороженные ноги. И начнут они в тепле, как сосульки весной оттаивать, а после заплачут, но не чистой слезой, а будут исторгать гной и мутную скользкую жидкость из набухших черных волдырей. Там нет врача. Но что бы мог сделать врач? Врач все же мог спасти. Оставить их жить на белом свете. Но самое необходимое все же можно попытаться сделать и без него. Отрубать уже ненужные отмороженные ноженьки. Это сделает и кто-нибудь из матросов. А после главное вернуться просто живым. Государь позаботится. Страховые компании выплатят. Назначат пенсион. И все. И никаких плаваний. А жене я и без ног сгожусь. Займусь обувью хотя бы, ремонтом. Тяга у меня к этому есть, – все рассуждал Илья.

Глава 10

ПОТЕРЯ ТОВАРИЩА

Одна из собак под утро пропала. Долго боцман ходил вокруг палатки. Все ее искал. Свистел, звал, отходил в разные стороны. Все было безрезультатно. Осталось две. Если бы не они… На ночь люди забирали их к себе и становилось немного теплее. Те внутри еще долго скулили, как- будто призывая погоду успокоиться. Но даже если бы на несколько дней замер ветер, очистилось небо, стало теплее, и после этого никому не стало бы заметно лучше. Там впереди, они уже чувствовали, никого не найдут. И назад тоже не вернутся. Нет. Потому что силы оставили их обоих, потому что собаки настолько слабы, что на второй, быть может на третий день не смогут уже и просто подняться после привала со снега. Ох, как им хотелось чуда, обычного волшебного чуда. Чтобы спустились облака совсем низко и забрали этих двух людей на свои перины и перенесли по небу назад на свою родину. Теперь уже боцман по ночам не выпускал из рук медальона с иконой. И хотя человеком он был сильным, временами ему становилось себя жалко. Наверное, так и должно быть. Не все успел сделать, ни с кем не попрощался, не дал напутственного слова. Если бы все можно предвидеть. Как же иногда все складывается так глупо. Все бесповоротно кануло в прошлое и изменить ничего уже нельзя.

В эту ночь Душков, в первые несколько часов на удивление не стонал. Боцману спать не хотелось. Он просто лежал. Последнее время они уже никуда не шли. Вокруг та же белая пустыня и искать в ней своего спасения было уже просто бессмысленно. Совершать лишние движения, это значит тратить последние силы.

–Боцман. Боцман, – прошептал Душков.

–Да. Говори.

– Боцман, кто там за палаткой?

– Да никого, тебе чудится. Кому там быть. Собаки здесь.

– Там кто-то есть.

– Я сейчас выйду, вернусь и ты поймешь, там никого.

– Илья Ерофеевич. В левом кармане моих брюк письмо моей маме, адрес там указан. Я очень хотел бы, чтобы вы передали.

–Ты сам передашь. Завтра нас найдут. Через два, три месяца мы будем дома и ты все сам отдашь.

–Это не так. Я понимаю, что все не так. Иногда у меня пропадает память, я себя не помню. Но сейчас я при своем уме. Вы, ты, ты боцман говоришь не правду… Лучше скажи, наши тела команда найдет? Не хотелось вот так, как собаке околеть, и чтоб и не похоронили…

Илья повернулся на бок и молчал. Замолчал и Вениамин. Слышно было, как сухой снег сыплет на палатку, как его метет по льду. Быть может он попал из тех самых облаков, которые совсем недавно проплывали над их родиной.

Среди ночи Вениамин начал что-то неразборчивое плести скороговоркой, слышно было, как он за спиной боцмана встал, потом начал рычать, скулить, всхлипывая через слезы. Ордынцев ждал, когда тот успокоится сам, потому как его утешительные слова в такие минуты были одни и те же и уже на правду стали давно не похожи.

– Сейчас, – лежал и думал боцман,– поквохчет, устанет и заснет. Разогреется пускай. Хотя может оно и не надо, так хоть меньше мучиться, если не вставать. Тянет в сон. А во сне можно и цветные сны видеть, – дом, словно и нет этого мрака вокруг.

Но Душков не унимался. Из всхлипываний он перешел на раздирающий душу страшный нечеловеческий крик. При этом он вдруг выскочил за палатку и его голос стал тонуть под шум вьюги и внезапно стал отдаляться и скоро затих.

Боцман приподнялся:

– Не хватало грех на душу взваливать….

И он, цепляясь за растяжки, в полной темноте вылез из укрытия. В глазах от быстрых движений потемнело, появилась отдышка от слабости. Кроме белого снега под ногами и слабых очертаний палатки ничего видно. А вокруг продолжал дуть поземок, перемещая с место на место тонны холодной ваты, которая со всех сторон поднималась все выше и выше.