Чтение онлайн

В последнем из цепи оазисов, в оазисе Эль-Раса, наша полурота впервые встретилась с туарегами, и мы впервые испытали, что значит война в пустыне.

На рассвете арабы-верблюдовожатые прискакали из пустыни и сообщили, что видели в двадцати милях к югу от оазиса огни лагеря туарегов. Их лагерь был расположен на перекрестке двух караванных дорог.

Это самые старые дороги в мире. Они были стары, когда Иосиф прибыл в Египет, и пятьдесят столетий до наших дней по ним ходили те же люди и те же звери и так же оставляли в песке свои белые кости вехами этих дорог.

Наконец мы увидим противника – мы были вне себя от возбуждения. Наш маленький отряд, оазис и лагерь туарегов стали фигурами шахматной игры войны. Наш лейтенант Дебюсси выслал вперед небольшой отряд под командой сержант-мажора Лежона. Этот отряд был для батальона таким же заслоном, каким сам батальон был для стоявшей в Дуаргала бригады.

Нашей четверке повезло: мы были назначены в отряд Лежона. Мы шли по горячему рыхлому песку с винтовками наготове на юг, откуда прибыли наши арабы-разведчики.

– Что мы, собственно говоря: приманка на западне или протянутое вперед острие копья? – спросил Майкл театральным тоном.

– И то и другое, – ответил Дигби. – Кусочек мяса на конце копья.

И я подумал о том, что к вечеру многие из нас станут кусками мяса. Я не чувствовал себя подавленным или испуганным. Наоборот, я ощущал возбуждение и легкое нервное беспокойство. Такое, какое бывает, когда сидишь в углу боксерского ринга и ждешь, что бы гонг отметил начало схватки. Ни за что на свете я не согласился бы быть в другом месте, но вместе с тем думал о том, какое должно быть ощущение от попадания пули и есть ли какой-нибудь шанс со штыком справиться с пиками и саблями атакующих туарегов…

Сержант-мажор Лежон был великолепен. Никто не мог бы вести эту операцию лучше, чем он, и я не сомневался в том, что если с нами произойдет катастрофа, то, во всяком случае, не по вине нашего начальника. Мы вышли на низкий холм, усыпанный камнями. На его плоской вершине мы остановились и легли – все, кроме сержанта Лежона и нескольких разведчиков, высланных им на различные песчаные холмы, с которых открывался вид в сторону противника. Каждому из нас было поручено следить за каким-либо определенным участком. Моей задачей было следить за отдаленной фигурой одного из наших разведчиков. Маленькая фигурка дрожала и расплывалась в знойном воздухе, и смотреть на нее было нестерпимо больно. Глаза болели, и время от времени я вынужден был их закрывать и прикрывать рукой. Открыв их в десятый или двадцатый, раз, я вдруг увидел, что мой разведчик пополз, а потом, согнувшись, побежал к нам. Затем он остановился и подал сигнал: неприятель в виду.

Я доложил об этом капралу Болдини, и Лежон немедленно выслал некоего Растиньяка на холм слева, в тылу от нашей линии, а нас расположил стрелковой цепью по гребню холма. Через две минуты Растиньяк вдруг встал на вершине холма и выстрелил. К моему изумлению я увидел, что наши разведчики стали отступать не к нам, а к нему. Сперва они отступали медленно, а потом побежали. Еще через две минуты я увидел на далеких песчаных, дюнах перед нами мелькание каких-то белых одежд. Остановившись на холме, на котором был Растиньяк, разведчики открыли огонь по появившимся в отдалении туарегам.

Нам было приказано лежать и не двигаться. Между двух раскаленных камней я видел, как отдельные фигуры туарегов сливались цепью и как из этих цепей образовывалась внушительная масса. Они быстро скакали на верблюдах, и вскоре до нас донесся их пронзительный, угрожающий крик. Они кричали: «Уль-уль-уль-улла Акбар», и этот крик был как рев надвигающегося моря.

Маленький отряд разведчиков стрелял беглым огнем и, когда туареги подошли на расстояние километра, было видно, как в общей массе падали верблюды и всадники. Но масса продолжала нестись полным ходом, передние стреляли с седла, а остальные размахивали саблями и пиками и ревели.

Разведчики продолжали стрелять, и все больше и больше падало белых фигур. Вдруг, к моему изумлению, я увидел, что разведчики отступают. Один за другим они вставали из-за камней и бежали на зад и направо. Теперь они были, совсем в нашем тылу. Туареги с усилившимся ревом повернули налево и бросились на них. Я едва мог удержаться на месте. Пока еще ни один разведчик не был ранен беспорядочным огнем туарегов, но через две-три минуты их захлестнет эта ревущая белая волна. И тут я увидел, как они вскочили и побежали еще дальше назад. С ревом восторга туареги опять повернули. Теперь они были совершенно уверены в своей победе.

Тогда сержант Лежон встал на скалу и спокойно, как на учении, приказал открыть огонь. Ревущая орда была от нас в пятидесяти метрах. Мы стреляли с такой скоростью, с какой руки могли перезаряжать винтовку, и ни одна нуля не пропадала даром. Это было дикое избиение. Туареги столпились в нерешительности, попробовали атаковать, потом бросились назад, задние ряды смяли передних, и вдруг вся орда рассыпалась и побежала, оставив на месте боя около половины своего состава.

Но оставшиеся не все были убиты или ранены, бойня превратилась в отчаянный рукопашный бой. Сознавая безвыходность своего положения, спешенные нашими пулями, туареги бросились на нас, и с примкнутыми штыками мы хлынули на них вниз по склону холма. Они не выдержали удара и бежали, а Лежон быстро развернул стрелковую цепь и стал расстреливать бегущих.

Так я впервые получил свое боевое крещение. Я убил одного человека штыком и, по крайней мере, троих пулями. Чтобы успокоиться, я заставил себя думать о том, что эти туареги были в сущности не людьми, а волками. Профессиональными убийцами, избивавшими не только неверных, но и своих собственных соплеменников, мирных арабов, пастухов и крестьян.

Человек, которого я убил штыком, убил бы меня, если бы я опоздал. Он бросился на меня с широким прямым мечом, таким, какой был в употреблении у крестоносцев, и разрубил бы меня пополам, если бы я не успел отскочить в сторону и ударить его в грудь штыком. Штык вошел до самого дула.

У Дигби рубашка была разорвана пикой, и он очень о ней горевал. Он застрелил своего противника на расстоянии полдюйма и опасался, что такой выстрел не будет сочтен приличным в спортивных кругах туарегов. Майкл, на учении взявший первый приз по штыковому бою, на этот раз почему-то дрался прикладом. К счастью, никто из наших друзей не был даже ранен.

Бой продолжался полчаса, и туареги потеряли больше ста человек убитыми. Мы потеряли троих убитыми и ранеными пятерых. Похоронив наших убитых и скрыв следы похорон, мы вернулись назад в Эль-Раса.

На следующий день произошла битва у оазиса Эль-Раса. Наш батальон удерживал оазис против огромных сил противника, пока не пришло подкрепление из Дуаргала и туареги не увидели, на что способна французская вьючная артиллерия.

Мое участие в битве ограничилось тем, что я лежал за стволом пальмы и стрелял, когда было по чему стрелять. Никаких особых приключений я не испытал – это было похоже на день в тире. Я видел, как два эскадрона спаги атаковали огромную массу кавалерии туарегов, пришедшую в смятение от артиллерийского огня. Это было страшное зрелище… После победы у Эль-Раса бригада пошла дальше на юг, и мы пошли впереди бригады. Последующие недели были сплошным кошмаром. Это были невыносимые марши по пылающей пустыне, закончившиеся еще более невыносимым пребыванием в последнем из форпостов французского командования в Алжире – в форту Зиндернеф.