Чтение онлайн

– Говорите, я слушаю! – так же доброжелательно сказала Лена.

– Лена, вы знаете, что ваш… – Как назвать Женю? Зачем я лезу в чужую семью, даже не зная, как мальчика называет его… Кто она ему? О господи… – Что… Женя ночевал сегодня в школе?

– Да? Почему? – удивилась Лена. – Я с ним поговорю, чтоб он больше так не делал. А он там ничего не разбил? Всё в порядке?

– В порядке, – успокоила я ее. – Всё в полном порядке. До свидания.

– До свидания! – приветливо попрощалась со мной Лена.

Я посмотрела на мальчика. Он сидел и читал рекламу книги неведомой писательницы, которая пишет, судя по плакату на панели вагона, о любви чувственной, беззаветной, страстной, волшебной… Интересно, это всё к одному человеку? Спросить бы писательницу, заплатившую за рекламу своего опуса раз в сорок больше, чем ее гонорары, встречала ли она сама такого человека. Может, именно он и оплатил цветные бумажки, которыми заклеены стены вагонов. Злая я, все-таки, злая. И не знаю или забыла, что такое любовь волшебная, томная, беззаветная. И еще как хочется, чтобы твои буковки – родные, драгоценные, самые лучшие – прочитали все-все-все. Даже если смысла в этих буковках меньше, чем в пузырящейся и въедливой рекламе мыла и химических йогуртов.

– Ты любишь читать? – спросила я Женю.

– Нет, – ответил он. – Я раньше любил. Но потом все книжки прочитал и стал читать второй раз. Но второй раз не так интересно.

– Ясно. Выходим. Здесь как раз и пиццерия есть отличная, и большой книжный магазин. Сначала поедим или за духовной пищей?

Женя повернул ко мне бледное лицо с темными кругами под глазами. Ну что я спрашиваю! И зачем веду его в пиццерию? Ему надо поесть дома супа, вареной курицы и лечь спать, часиков на десять. Но у меня дома супа не бывает никогда, тем более вареной курицы, и сама я через полтора часа уже должна быть на телевидении. Вот там и поспит. У меня в крохотной, но персональной комнатке, которую мне выделили как кабинет и как гримерку, есть даже диванчик. Это не домашняя кровать, но и не кабинет химии. Дети актеров и работников других таких же ненормальных профессий часто живут в театрах и за кулисами телевизионных студий. «Дети»?..

– Женя…

Как спросить об этом мальчика? Себя я уже спрашивала, и не раз, но ответа так и не получила – кем я хочу быть этому мальчику? Спрошу его.

– Женя… – повторила я, ненавидя себя за мямлость.

Ну что со мной такое! Я ведь ничтоже сумняшеся могу все что угодно императору телевизионной российской империи сказать – для меня он человек и человек, а тем более своим начальникам или всенародным любимцам, с которыми веду регулярные беседы о смысле их разноцветных судеб.

Нет-нет, пожалуй, сначала надо определиться с выбором пиццы. Ведь это очень важно, какую пиццу заказать. Одно дело – с нарезанными кружочками сосисок, другое с ананасами и курицей…

На проходной телевидения, показывая свой новенький пропуск, я объяснила охраннику:

– Мальчик со мной, на съемку.

– Нужно на него отдельный пропуск выписывать. Так не положено.

– Это…

Ну давай, Лика, смелее! Произнеси то, что тебе так хочется и так боязно сказать. Ведь обратного пути нет, по крайней мере, для тебя самой.

Я быстро посмотрела на Женю. Мальчик с интересом оглядывался по сторонам, хотя пока ничего интересного, кроме сверкающих после недавнего ремонта потолков и хромированных люстр, вокруг не было, ни одной мало-мальски известной физиономии. К тому же я думаю, что все Женины знаменитости пока сосредоточены в стране рисованных зверят, рисованных же ужастиков и героев.

– Я знаю этого дядю, – вдруг с необыкновенной радостью сообщил мне Женя. – Он играет маньяка в фильме. Когда он задушил свою соседку…

Я засмеялась и прижала к себе Женю.

– Я думала, ты пока только мультфильмы смотришь! Так, – я перевела взгляд на охранника, – вы нас с сыном, пожалуйста, пропустите, а то я опоздаю из-за вас, будет очень нехорошо.

– Не положено, – недовольно пробурчал охранник. – Проходите!

В моем кабинете Женя тут же пристроился на диванчик и выжидательно уставился на выключенный монитор телевизора.

Я, увидев его взгляд, не задумываясь включила телевизор. Я попадаю в плен к маленькому человеку? Не слишком ли много раз за последние полгода я попадаю к кому-то в плен? Интересно, он заметил, как я назвала его, уговаривая охранника? А может, и заметил, да не придал никакого значения. Он привык к тому, что чужие, по сути, люди называют его сыном, ничего особенного в это слово не вкладывая.

Я посмотрела на мальчика, сосредоточенно переключавшего в этот момент программы на пульте. Я придумываю это, потому что мне так хочется, или действительно он сейчас думает о том, как сядет рядом со мной дома на уютном, мягком диване, как я налью ему чаю и пододвину большую вазочку с…

– С чем? – не удержалась я. – С солеными палочками?

– Да, – кивнул Женя. – С хрустящими палочками. Они стоят одиннадцать рублей, в нашем буфете в школе иногда продаются. Это вообще самое мое любимое, что только есть.

– Ясно… А я-то думала, чем я тебя кормить буду, я готовить не очень.

– Я люблю макароны с маслом, я вам приготовлю, – ответил Женя. – Толстые такие, знаете? Похожие на улиток. У меня жила улитка на подоконнике. А потом ее ворона съела. И еще умею варить яблочный компот, меня бабушка заставляла варить…

– Наверно, учила варить, да?

– Нет, заставляла! – Женя опустил голову.

– Ладно, – я с трудом прогнала из головы Женину грузную бабушку с жесткими седыми волосками, торчащими на подбородке, с толстыми пальцами, с тяжелым дыханием, с сумрачным взглядом водянистых глаз. – Женя, не думай, пожалуйста, про бабушку, я ее боюсь.

Женя от неожиданности даже засмеялся.

– Вы разве кого-то боитесь?

– Подожди секунду, – я отобрала у него пульт и включила звук у телевизора, где шел какой-то концерт. – Давай посмотрим. Я хорошо знаю эту певицу. И ты, кстати, ее видел, мы с тобой у нее в гостях были.

Женя кивнул и стал смотреть вместе со мной.

На сцену вышла Герда в короткой темно-голубой тунике и обтягивающих лосинах света индиго. С ней за ручку шла маленькая Лиза в прелестном и тоже ярко-синем платьице. Женя разулыбался:

– Да, я помню… И девочку…

– «Не проси меня смея-яться…» – начала Герда.

– «Я и так всегда смею-юсь…» – запела вместе с ней Лиза чистеньким и довольно крепким голоском. Вполне бабушкин напор и какой-то очень неожиданный тембр для такой юной певицы.

Герда запела своим мощным эстрадным контральто, по привычке широко расставив ноги. Так, вероятно, она стоит в бальных платьях, в которых поет уже много лет. В лосинах это выглядело забавно, но неплохо. Так обычно стоят мужчины-певцы, особенно оперные, поющие на хорошей опоре. Звук – на диафрагме, тело – на крепких ногах. Хорошо отлаженный поющий инструмент. Так и Герда сейчас. Тем более что рядом с ней пела маленькая, тоненькая, бесконечно дорогая ей девочка. Девочка, которая больше года никак не могла даже произнести ее имя. И Герда, скорее похожая сейчас не на энергичную бабушку, а на позднюю, но еще полную сил, любви, надежд маму, пела вместе с Лизой просто замечательно, не изображая из себя королеву, не встряхивая то и дело сверкающими искусственным блеском кудрями, не надувая губы, не вытаращивая глаза, на которые она – не удержалась! – наклеила огромные синие ресницы.

– Да, Герда, – я почти не удивилась, что Герда звонит мне.

– Послушалась тебя, идиотка. Оделась, как…

– Вам идет, вы же знаете сами, Герда. Стиль хулиганистой Мальвины.

– Что ты мне выкаешь? Хочешь подчеркнуть, что мне сто лет, а тебе нет еще и тридцати?

– Мне тридцать восемь, – засмеялась я. – А вам – сами знаете, никто и не догадывается, что вам сто лет.

– Какая же ты сволочь, Борга! – хмыкнула Герда. – Нравится тебе, как Лизанька поет?

– Нравится, – искренне ответила я. – Еще и бабушку перепоёт.

– И пусть, я не против, только за, – тоже совершенно искренне сказала Герда. – Ты когда к нам приедешь?

Я взглянула на Женю.

– Давайте в субботу. Я приеду с Женей.

– Это кто еще? Мужиков не надо никаких, ты что?

Женя доверчиво смотрел на меня, а я не смогла второй раз повторить то, что сказала на проходной охраннику.

– Это мальчик Женя, Герда. Помните, я приезжала с ним? Мой… племянник.

Я испугалась. Испугалась, что не смогу, не получится, что я буду еще хуже, чем Лена, что он не впишется в мою ненормальную жизнь, в которой я никогда точно не знаю, куда и во сколько поеду завтра, в котором часу вернусь домой…

– А-а, племянник. Да, конечно, приезжай с ним. Что ему подарить? Он играет в компьютер?

– Не знаю… Скорей всего, играет.

Я смотрела на Женю, сжавшегося на диване и как будто разглядывавшего что-то невидимое, что было перед ним.

Я нажала отбой, выключила звук у телевизора, где Герда с Лизанькой как раз спели заключительный аккорд в замечательный редкий унисон – в две октавы, и села перед мальчиком на корточки.

– Женя… Скажи… Ты хотел бы жить со мной? У меня дома?

– Я не знаю, – мальчик взял у меня из рук пульт. – Я переключу программу, можно?

– Конечно. Все равно я сейчас убегу по делам. А вот ты не убегай, будь любезен. Ты можешь посмотреть телевизор, поделать уроки. Ты знаешь, что тебе задано?

Женя неуверенно кивнул.

Нет, я не справлюсь. Я не справлюсь ни на одной стадии. Я не пройду бюрократическую пытку усыновления или получения опекунства. И вообще… Я не смогу отвечать за чужую жизнь. Я не готова, я не сумею. Женя – это не строманта. И даже не мопс. Это истерзанный одиночеством и ненужностью ребенок. А я…

– Посиди, ладно? Я время от времени буду заходить или звонить тебе. Вот смотри, очень хорошая книжка, ее написал настоящий космонавт, представляешь? Он сейчас на околоземной орбите летает. Тоже Женя, между прочим. Как и ты. Мой хороший товарищ, Евгений Климов. Попробуй, почитай.

Женя опять кивнул и с некоторым недоверием взял книгу, а я достала из шкафчика несколько пакетов с печеньем, сухариками и конфетами, положила перед ним на маленький столик и побыстрее ушла.

Часа через три, когда мне удалось вырваться на короткий перерыв, я забежала в свой кабинетик.

Женя спал на диване, положив под голову мою куртку. Ботинки он снял и аккуратно поставил около дивана. Как и положено заброшенному ребенку, на нем были разные носки – оба темно-синие, но один с цветными ромбиками на щиколотке, другой – без, зато с дыркой на большом пальце. На полу лежала раскрытая книжка сказок Климова. Я посмотрела – страница тридцать третья. Лягушонок встречает фею, но сначала не знает, что это фея, думает, что она обыкновенная и довольно занудная божья коровка. Я внимательней взглянула на картинку. Фея в образе божьей коровки как-то очень напоминала меня.

Не важно, что написал Климов это до встречи со мной. По законам квантовой физики то, что происходит потом, влияет на то, что было до. Уложить в голове невозможно, но иметь в виду необходимо, чтобы правильно ориентироваться в пространстве собственной жизни.

Я прикрыла мальчика его же курткой, быстро вскипятила чайник и налила ему чашку невкусного зеленого чая – другого у меня здесь не было. Другой чай – разный, вкусный, коллекционный, – у меня дома, куда я, возможно, привезу Женю.

Я люблю покупать чай и представлять себе, как соберу гостей, разолью им по чашкам диковинный ароматный чай, как все мои гости перезнакомятся между собой, один хороший человек узнает и полюбит другого, университетские подружки подружатся с хорошими милыми девочками из редакции…

Я смотрела на экран телевизора, как будто прямо в глаза Климову. Климов тоже словно смотрел мне в глаза. Я слышала его мысли – разумеется, мне это казалось. Ведь вряд ли он на самом деле мог думать сейчас о том, как бы половчее поменять позу и не перевернуться при этом вниз головой, как это будет смешно и нелепо. Почему нелепо? Перевернется и ладно. Наоборот, очень даже интересно миллионам людей на Земле…

Я постараюсь ему сказать – так, чтобы он услышал. Хотя я точно знаю, что это невозможно. Он ведь даже меня не видит, он просто смотрит в то место, где на корабле установлена камера.

Что я могу ему сказать? Чтобы было коротко и ясно? «Я была у тебя дома, нашла ключ, съела все, что ты оставлял мышам на зиму…» Нет. Глупо. «Ну, как там твой пес? И с кем он, кстати? С медсестрой из космического отряда? Ведь у вас есть такие, наверняка? Она красивая?» Еще глупее.

Журналист, ведущий передачу с космонавтами, вдруг сказал:

– Мы знаем, что у одного из вас сегодня день рождения. Вы бы хотели, чтобы жители Земли вас поздравили?

– Да мы, собственно, тоже жители Земли, – засмеялся Климов. – Да, конечно. Это у меня день рождения. Не знаю, что пожелают мне, а я пожелал бы каждому встретить свой полувековой юбилей на орбите!

Журналист стал много и весело говорить, а я прошептала, по-прежнему глядя Климову прямо в глаза (кто знает, может, по квантовым законам это и имеет смысл?):

– Я тебя поздравляю! Я, кажется, тебя люблю…

– И я тебя поздравляю. Я тоже тебя люблю, – ответил Климов. – Или мне это кажется? От состояния полной невесомости?

– Надо проверить это на Земле, – проговорила я.

– Смело, – опять засмеялся Климов. – Люблю маленьких смелых женщин. Гордых и независимых.

– Я в единственном числе, Женя, – ответила я. – И еще я хочу взять к себе жить одного мальчика, его зовут Женей, как и тебя. И он тоже совершенно непредсказуем. Ты не против?

– Я – за, – спокойно ответил Климов.

Чтобы не сойти с ума, я сказала:

– Если ты меня сейчас слышишь, поймай, пожалуйста, вон тот странный металлический предмет, который плавает рядом с Ямашито.

– Яшимото, – поправил меня японец.

А Климов действительно ловко ухватил какую-то блестящую загогулину, которая висела в пространстве между ним и японским космонавтом, и очень весело подмигнул мне при этом. Яшимото похлопал Климова по плечу, отчего тот закачался в воздухе, а японец показал мне большой палец. Какой-то неяпонский жест, по-моему…

Я проснулась и посмотрела в темное октябрьское небо. Четыре часа тринадцать минут утра. Спят и те, кто рано встает, и те, кто поздно ложится. Какой странный был вчера вечер.

Я ведь видела на самом деле Климова по телевизору. Но вот был ли тот разговор? Или я уснула от усталости и мне все это приснилось?

Я вчера невыносимо устала. За день я успела взять интервью у актрисы-истерички, которая пару раз пыталась затеять со мной склоку во время разговора, тут же набросала о ней хорошую, добрую статью, которая поднимет настроение наивным читателям-телезрителям, ищущим правды, любви и справедливости хотя бы в иллюзорном мире телесказок для взрослых.

Еще я провела эфир, выдержала бешеный натиск Генки Лапика, мучившегося неожиданно сковавшим юного сладострастного Геника радикулитом. Геник сидел, склонившись на одну сторону, обмотавшись толстым шарфом, глотал обезболивающее и яростно сворачивал любую тему на меня лично.

Потом я замечательно поговорила с Жениным приемным папой, убедилась, что он немного чудной, но совершенно нормальный человек, который будет не против, если кроме него и тети Лены еще кто-то будет заботиться, чтобы Женя надевал в школу одинаковые носки и не спал под елкой и в кабинете химии на полу. В какой форме этот кто-то будет выражать заботу о Жене? А в любой, главное, чтобы Жениному приемному отцу не пришлось много бегать по инстанциям и что-то подписывать.

Вечером я успела еще съездить в роддом к Верочке и столкнулась там с совершенно очаровательным молодым врачом, просто мечтой всей моей собственной жизни, пока в ней не было некоего космонавта, отпраздновавшего вчера юбилей… Сероглазый, улыбчивый, крепкий, среднего – правильного! – роста, не огромный, не маленький, русский-русский, с хорошим чистым лицом, милой улыбкой, мохнатыми светлыми ресницами… Врач смотрел на Верочку влюбленными глазами, а она снисходительно и загадочно улыбалась. Неужели всё так просто и сказочно получится у моей разнесчастной подопечной? Ведь я как раз желала встретить ей хорошего молодого врача, не обремененного женой, детьми, а также лишними средствами, от которых сносит голову… Желала или знала, что именно так и будет?

И после всего этого я забрала Женю из школы, где он вместе со старшеклассниками пытался постичь тайны философии древней борьбы и бесконечно повторял сложные красивые движения, с помощью которых когда-нибудь он станет неуязвим для врагов, прежде всего для тех, что прячутся в стенах и в полу, аккурат под Жениной кроватью…

После ужина я делала с Женей математику и русский, удивляясь, как в третьем классе можно решать настоящие комбинаторные задачи, входящие в основу информатики, и спокойно отыскивать лукавые орфограммы русских слов.

Когда мальчик лег спать, я включила ночные новости. И увидела Климова сотоварищи, плавающих в невесомом пространстве космического корабля.

Я говорила с ним? Он мне отвечал? Ему действительно вчера исполнилось пятьдесят лет, и он сказал, что ему нравятся такие, как я, – малорослые и независимые?

Не знаю. Но знаю, что я всё же сказала ему, что хотела. То, что так трудно, так невозможно, так опасно для здоровья. Сказала, что я больше не самодостаточна. Что, несмотря на мое решительное отличие от подавляющего большинства земных жителей, мне не хватает чего-то очень простого. Мне не хватает рядом его дыхания, его взгляда, его улыбки, предназначенной только мне. И будет он, как в те короткие и бесконечные три июньских дня, понимать меня без слов или все же придется что-то объяснять – но я решилась открыть ему дверь. Решусь, если он когда-нибудь найдет меня. Ведь это сделать совсем не сложно.

Пусть хотя бы этим я буду похожа на всех тех, чьи мысли, надежды, ревность и подозрения, страхи и отчаянье наполняют меня помимо моей собственной воли, помимо всех понятных мне законов жизни, заставляя жить по-другому, думать по-другому, чувствовать то, что в принципе почувствовать невозможно, оставаясь среди людей. Но я ведь еще пока здесь? И я не перестала быть человеком.