Чтение онлайн

Она подняла на меня свои прекрасные, омоченные слезами глаза и протянула мне руку, которую я долго прижимал к своим губам.

Я испустил глубокий вздох.

— «Ах, Густав! к чему подвергать жизнь такой опасности из-за безделицы?»

— Безделицы, Люцила! как ты называешь безделицей то, что в моих глазах отнимали твое сердце?

— «Какой обман!»

— По крайней мере, ты дала мне повод верить этому твоим ужасным поведением. Напрасно молил я о пощаде, вздыхал, стонал — всегда я находил тебя неумолимой. Хотел я с тобою переговорить, и в этом слабом утешении мне было отказано. Ты была заживо задета вниманием, которое я оказал ветренице; но если тебе это не понравилось, почему ты не сказала мне об этом? малейший твой знак, и ты увидала бы, как мало я был увлечен ею.

— «Разве я должна была требовать от вас этой жертвы? Любовники вы, или супруги, неверность всегда привилегия вашего пола; почему я знала, что вы не захотите ею воспользоваться? К чему быть предметом сожаления? Мне казалось бесполезным бегать за ветреным человеком, оставляющим меня для первой встречной, и я сочла ниже своего достоинства добиваться его возвращения, опираясь на чувство сожаления. Принужденная таким образом терпеливо переносить ваше непостоянство, я заключила скорбь в моей груди и стенала в глубине моего сердца».

— Ах, Люцила! можешь ли ты так оскорблять мою любовь?

Она, казалось, была огорчена, что заставила меня так сильно страдать от пробужденного ею сознания моей вины. Однако я продолжал ее упрекать еще сильнее.

— «Увы! — говорил я тихо;- как я мог заниматься кокеткой на глазах той, которая среди самого блистательного общества, окруженная любезными молодыми людьми, всегда занималась только мною».

Я пришел несколько в себя от своей пришибленности.

«Ты огорчаешь меня, Люцила, — продолжал я, — твоими обидными подозрениями. Ах, избавь, пожалуйста, твоего милого от этих сожалений; он в отчаянии, что навлек их на себя».

При этих словах, она улыбнулась мне с кротостью, ее глаза вперились в мои с самым наивным выражением нежности; я запечатлел свое прощение на ее устах, и мое удовлетворенное сердце снова отдалось целиком наслаждению любить.

Нынче, когда гроза прошла, я позволяю тебе, дорогой друг, смеяться надо мной, как тебе угодно.

Варшава, 5 июля 176$.

Я уехала из столицы, где собиралась жить, пока Польша не будет умирена.

Мой замок слишком близок к театру войны, чтобы продолжать оставаться в нем, и, может быть, дорогая кузина, страсть, очень отличная от страха, заставляет меня здесь именно обосноваться надолго.

Я не знавала любви, а уже думала, что исчерпала ее наслаждения, я не чувствовала еще тех живых стремлений, настойчивых желаний, того победного огня, непобедимого пламени, которые несут смуту в сердце и упоение в чувства.

Попав против воли под закон Гименея, я ненавидела, а не любила несчастного, который меня любил. Я расточала ему, как продажная женщина первому встречному, холодные ласки. Уподобясь этим тварям, делающим из любви позорное ремесло, оценивающим каждую свою ласку и продающимся на удовлетворение похоти случайного повелителя, я скоро испытала весь ужас отвращение.

Долго пришлось мне выносить эту муку; наконец смерть сжалилась над моей грустной участью и порвала мои цепи.

Сама себе госпожа, я снова увидела себя окруженной обожателями и одержала массу побед; но я искала только наслаждений и никогда не затруднялась выбором; я не ведала, что значит быть влюбленной: Густав научил меня этому.

Я думала, что не люблю его. Увы! Теперь я чувствую, что его обожаю. Отчего не знает он о состоянии моего сердца! Отчего я не могу я видеть его у моих ног, охваченного такою же пылкою страстью, говорящего мне о своих нежных чувствах! Отчего не могу я в моих объятиях заставить его позабыть всю. Вселенную!

Я желаю этого, но как далека я даже от надежды на это.

Долго я скрывала в моей груди эту роковую тайну, но моя стойкость исчерпывается, надо сделать ему признание.

Я не смею без оглядки отдаваться наслаждений его видеть и слышать. Чем сильнее это наслаждение, тем сильнее я забочусь его скрыть. В присутствии его милой я не позволяю себе никогда ни малейшего слова ласки; я запрещаю самим глазам быть слишком красноречивыми; моя рука одна, пожимая украдкой его, руку, иногда выражает трепетно мое нежное чувство.

Только наедине я пытаюсь дать ему понять моими взглядами то, что происходить в моем сердце, но он словно не понимает меня; он не тронут вовсе моим вниманием, и чтобы я с ним ни проделывала, он сохраняет всегда возле меня свою сдержанность. Не то, чтобы боязнь не понравиться, колебала в нем желание быть счастливым, но он в действительности вовсе не предприимчив; я не думаю, чтобы на свете существовала девушка, более неопытная, чем он.

Поверишь ли, вместо того, чтобы меня оттолкнуть, его холодность к несчастью только углубляет впечатление, производимое им на мое сердце.

Два месяца прошли в легких и безуспешных попытках, и я увидела, наконец, что надо прибегнуть к более сильны м средствам.

Я не изложу тебе всего плана действий, применяемого мною уже несколько дней, чтобы воспламенить его желания и вызвать его на нападение. Я хочу сообщить тебе одну только черточку.

Последний четверг я находилась с ним одна и, заметив его прекрасное настроение, принялась рассказывать о галантных проделках палатины Б., являющихся теперь в Варшаве новостью дня, и конечно не забыла подчеркнуть способ, как она устроилась со своим супругом.

— Комично, — заметил он, смеясь, — быть разом и доверенным мужа и ублаготворителем жены.

— Вы признаете конечно в этом уменье светского человека, как говориться, прилично утешиться, — сказала я ему, — кладя с тихим давлением свою руку на его, и кидая нежный взгляд. — Что, если бы у вас была жена кокетка, не ноступили ли бы вы также? Как скоро не находят удовольствия у себя, надо конечно искать его в другом месте».

— Когда люди так настроены, то конечно устраиваются без труда. Пусть каждый живет, как ему угодно, я согласен; но я лично никогда не возьму жены-кокетки, и не допускаю приятности в том, что нам с Люцилой придется когда-нибудь таким образом щадить нашу взаимную вину.

— Почему нет, когда вас на это уполномочили обычай и хороший тон? Находите ли вы, что уж так плохо любить наслаждения и то, что их внушает? Сладостно жить по воле своих желаний. По крайней мере вы сознаетесь, что довольно приятно менять предметы. Ничего нет более неудобного, как верность: при ней никогда любовь не обходится без тревог. Ревность, упреки, раздражение, слезы, вот ее печальная свита.

— Не знаю, — ответил он тоном добродушия, который мне проник в сердце. — Я никогда не любил никого, кроме Люцилы, и не думаю, чтобы для меня было возможным полюбить когда-нибудь другую.