Чтение онлайн

После этого фильма главная тема нашего времени, времени 2011 года, стала окончательно вырисовываться. Сегодня первое поколение, которому никто – ни государство, ни общество, ни родители, ни друзья, никакая церковь – не могут дать понятий об абсолютной морали. Последним периодом таковой была Америка в 90-е годы, когда была еще вера, что человек может вести себя порядочно, несмотря ни на какое объяснение его природы до сих пор. Но так как это было вымышленным концептом, основанным на дологическом видении, сама Америка его утратила к следующему десятилетию, и ничего не осталось. Но мы-то выросли на этом, и теперь не согласны принимать этот новый мир до тех пор, пока не будет придумано другое объяснение. Нас не устраивает объяснение его через Достоевского, которое нам предлагают шестидесятники. Однако мы не можем просто сказать: порядочно можно вести себя уже потому, что когда-то было так; основывать систему морали на системе другой давности – означает жить в иллюзии, потому что материя с тех пор изменилась неоднократно. И вот это будет продолжаться до тех самых пор, пока мы не придумаем систему, адекватную нынешнему состоянию материи, а до тех пор мы не согласны с миром и говорим ему: «No fucking way».

С позиций современного общества претензии шестидесятников выглядят смешно: их претензией к старому обществу невинных людей было то, что молодежи не дают заниматься сексом, и они пришли к выводу, что если бы эти старики более свободно относились к сексу и время от времени любили курнуть травы, не было бы войн и кризиса отчужденности между людьми. Это мышление, еще проникнутое остатками послевоенного гуманизма, и вынесшее социальную соборность физических тел, продержалось почти пятьдесят лет, прежде чем ему захотели сказать пару ласковых новые молодые люди, дети детей детей цветов, чьей претензией к старому обществу виновных людей было то, что молодежь заставляют заниматься сексом. И в итоге они пришли к выводу, что если бы старики вели себя более прилично и не занимались прочей социалистической ерундой, а стремились к подлинному величию, идеализму и раскрытию художника в себе, мир не зашел бы в такое дерьмо, каким он стал, а дети с ранних лет не попадали бы в мир разврата. Одно десятилетие теряло эту невинность, другое – ее восстанавливало. Они обвиняют взрослых в том, что они заброшены в мир, который те не потрудились сделать таким, чтобы в нем дети не становились уродами, а те не понимают, почему они должны из-за этого страдать и еще выслушивать, что у них нет морали. Из этого чувства и вырастет XXI век – который скинет XX-й постепенно.

РЕВОЛЮЦИЯ ДЕТЕЙ-УРОДОВ

Взросление общества выпадает на бунт молодежной культуры, которая fails принести трансцендентный идеал, омоложение общества выпадает на бунт молодежной культуры, которая его приносит. 2000-е – конец взрослого общества, которое можно характеризовать как общество всеобщей вины по всем элементам культуры, всякого общества, которые оно приносит. То ведь были дети, вступающие во взрослое общество всеобщей вины, а это – дети, вступающие в детское общество невинности. Скоро эти дети останутся не просто заброшенными, но одними перед лицом коллапса западного мира, и никто им не объяснит, что делать.

Кинематограф говорит нам, что мир развивается циклами по 50 лет, залезающими на одно десятилетие вперед; 50-е – это конец невинности, которую свергают будущие виновные из протеста против своих отцов, утративших в нем идеализм, а 10-е – конец вины, которое свергают будущие невинные из протеста против своих отцов, утративших в нем идеализм. В 2011 году можно было уже предположить, что следующие пятьдесят лет кино будут определять новые дети, знающие о человеке и психологии больше, чем взрослые второй половины, что и принесет такие выдающиеся фильмы как «Черный лебедь» (Black Swan, 2010, Даррен Аронофски), которые будут становиться все более и более художественными и притом – более психологическими. Именно это поколение перевернет представление XX века о том, что для того, чтобы достичь психологической глубины, фильм должен быть снят с позиций реализма, показывать действительность и настоящих людей – потому что психологизм находится в реальной жизни, а в уходе от действительности – только инфантильность.

«Мы просрали свой шанс на величие, а вы, значит, не хотите трахаться и зарабатывать деньги, хотите быть художниками и спасать мир? Ах вы инфантильные негодяи». Логика их была примерно такой. Ясно, что она выгодна материализму, что за рассуждениями всех мужчин, кто дожил до этого времени из третьей четверти, всех тех из четвертой, кому помешали это сделать те первые, а также всех, кто уже в первой пошел по пути производящего, стояла узнаваемо бабская логика, кто придумывает себе всякие отговорки для недостигнутого величия и хочет непременно утянуть за собой всех, кто отказывается так жить. Это помогло нам понять, что только в культуре, где будет говориться, что мужчина, не достигший величия, – позорник, будет какое-то улучшение; а до тех пор политики будут заниматься обеспечением социальных программ и прочей ерундой. В семнадцатом году те, кто не пересмотрит своего отношения, получат от этих инфантильных негодяев по полной программе. Идея No fucking way родилась не позднее лета 2011 года. Вот об этом была картина «Восстание планеты обезьян» (Rise of the Planet of the Apes, 2011, Руперт Уайатт).

НАЧАЛО ПЛАНЕТЫ ОБЕЗЬЯН – 4–7 АВГУСТА

Молодой ученый протестировал сыворотку на обезьяне, что-то пошло не так, но она оставила детеныша, он взял его к себе домой и стал воспитывать сам, втайне от корпорации, которая хотела заработать побольше денег на достижениях генной инженерии, способных увеличивать интеллектуальный уровень человека. Детеныш первой шимпанзе, на которой протестировали генно-инженерное лекарство, поведет за собой отряд.

В какой-то момент в кадр попадает экземпляр пьесы Шекспира «Юлий Цезарь», той самой, где Марк Антоний поднял восстание, и мы понимаем, что это и есть – Марлон Брэндо, тем более что обезьяна переиграла в нем всех актеров. Под гримом обезьяны был актер Энди Серкис, в технологии захвата движения, официально ставший лидером новой школы кинематографического актера. Это отличный пример невербального исполнения, и в фильме даже несколько сцен – прямо в историю нео-немого кино: ворох листьев или проверка зеленых точек на глазах перед входом в вольер после того, как Цезарь дал сыворотку всем остальным. В фильме почти нет внешней реальности городской жизни, и только к середине упомянуто, что человек запустил первый пилотируемый полет на Марс. Эти достижения прогресса и цивилизации вряд ли сделали человека лучше – вот о чем была его основная идея, против чего он бунтует. Как и все предыдущие – раньше на месте обезьян были молодые рассерженные, он как бы говорит, что на смену этим должны сначала прийти новые беспринципные люди, потому что эти старые совсем безнадежны. И правда, люди, в том числе, молодые, в фильме озлоблены, материальны, думают только о сексе и деньгах; он думает о людях даже хуже, чем они есть на самом деле. Этот фильм депрессивный и не предназначен, чтобы развлекать. Уродством людей, показанных на экране, автор подталкивает отождествить с угнетенным шимпанзе, и отсюда революция. Дальше следует эксплуатация страха перед 2012 и уверенности, что людям конец. Цезарь произнес первое слово в фразе No fucking way, говоря, что больше он терпеть это не намерен. После этого можно заметить то, что даже главные герои отошли на второй план, ведут какую-то маленькую материальную жизнь, не важную в такое время, и целью – не рассказать какую-то жизненную историю, а что-то другое – инцидент, это было сюжетным материалом деантропоцентризма со времен Хичкока и Спилберга. И отдельные кадры, когда люди побросают свои машины, в этой сцене дают вдруг осознать, понять, что то, что происходит на экране, только в видимой стороне – обезьяны учинили дебош, а на самом деле это то, что происходит сейчас в душе у новых, преимущественно молодых людей. Потому в ключевой момент, когда обезьяна может проявить человечность, it doesn't: эти новые не знают пощады, и это самое страшное. Тема мести в мире, где на насилие человек отвечает насилием, с какой стати обезьяны должны иначе, ставит вопрос так, что необходимость выработки абсолютной морали стоит перед человеком как единственный вариант спасения не только для себя, но и для того нового человека – возможно, киборга, возможно, генетически как-то модифицированного организма, который будет заброшен в мир, где ни одного признака абсолютной морали не осталось. Это не разрастается до масштаба глобальной катастрофы, а затихает – по новостям сообщают о каких-то волнениях на мосту Золотые ворота, и несколько обезьян видели в городе, стадо возвращается в лес по другую сторону – но внимательно следит, в последнем кадре, как будто готовясь, и мы понимаем, что маленький инцидент – это предупреждение. Фильм завершается, после первых финальных титров, короткой сценой, где эпидемия (лекарство подействовало на человека совсем не так, как на обезьян, а со смертельным исходом) от летчика авиалиний распространяется из Сан-Франциско – в Нью-Йорк и дальше, в диаграмме, которая охватывает весь земной шар. Фильм мог бы называться «Начало планеты обезьян», и ему не нужен сиквел. Это миф против логоса в революции пластики против звучащей речи.

Забавно, что, гуляя в национальном парке, они проходят мимо того места с кольцами дерева, где снималась знаменитая сцена из «Головокружения» Хичкока.

Все предыдущие фильмы из серии «Планета обезьян» делали сюрприз из конца, что планета обезьян – это Земля, но не то, как она actually ею стала. Забавно еще то, что фильм стартует на земле – обычно раньше его предпосылкой было прибытие человека на другую планету; по-видимому, те космонавты, вернувшись с Марса, обнаружат Землю несколько в ином виде, чем они ее оставили.

Технология motion capture трансформировалась в performance capture, с улучшенными средствами захвата лицевых мышц: теперь вместо датчиков, которыми было усажено лицо актера, актер играет в шлеме, откуда направлены на его лицо точечные лучи. В сентябре 2010 года Энди Серкис, игравший Горлума, Кинг-Конга, а к тому времени – и у Спилберга, авторитетный актер написал статью о технологии performance capture и распространенной нападки, что она-де убьет живое актерское исполнение. Из всей статьи наибольший интерес представляла его аналогия с театром Кабуки, где носили маски, намек, что мы находимся в плену реалистической техники. Все это напоминает то, как полвека назад актеры маски возражали против революции по Станиславскому. Киноактер человеческого типа – это конец актерской игры, и если человек этого не понимает, он должен уйти. Кино не способно показать настоящих людей, и более реалистический тип исполнения – это лишь тип персонажа со сниженным характером драмы; для этих же людей кино стало восприниматься именно в таком и ключе, при котором это были как бы «настоящие» люди. Проникновение элементов настоящего человека в эту маску принесло новый тип персонажа, говоривший о характере современного человека.

НЕЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ИГРА

Конец натурализма, конец показа настоящих людей, потребность в показе человека, принесли потребность в пересмотре системы актерской игры, доминировавшей в течение многих десятилетий. Но для начала надо было оторваться от Достоевского, который, что хорошо было показано в «Темном рыцаре» (2008), держал маску от того, чтобы стать маской. Для этого не просто должны появиться новые герои, но сама идея относительной морали отойти ради того, чтобы вернулись люди с четкими категориями добра и зла, верой в невинность и принципами. Культура исполнения злодея вернулась, во всех предыдущих фильмах супергерой был сыгран в натуралистическом ключе, что было продиктовано его ревизионистской трактовкой. Теперь же в обратном ревизионизме пошла тенденция к тому, чтобы играть условно. Но вообще трудно теперь сказать: а сможет ли вообще маска вернуться к человеку, каким был человек первой половины XX века, оставаясь просто человеческой, обычной. Одно понятно: так как она отошла от Станиславского, нечеловеческая игра – это хотя бы игра. Уже хорошо. Но главное, это прорыв в актерской игре. После 2008 года кино стало отходить от настоящих людей в естественной реакции на неспособность как-либо соперничать на поле показа настоящих людей с документальной эстетикой. До этого была несовместимость между преувеличением персонажа до супергероя и его показом в натуралистическом ключе. Это первый супергерой, существующий на том уровне, на котором он должен существовать. Идея, что джентльмен – это уже сверхчеловек, вернулась спустя годы, и такое отношение к жизни сразу говорит нам, что современный человек – это английский человек, если в технике актерской игры этого еще и не было видно.

Идея глаз-члена из области фрейдистских домыслов постепенно вышла наружу. В 2011 году в Интернете можно было встретить аватар: лицо мужчины, а из одной глазницы вырастает член со зрачком вместо головки.

Понадобилось десять лет, чтобы американская культура дошла до фильма «Красный штат» (Red State, 2011), целиком построенного на элементах уродства современной культуры. Все фильмы, проскочившие мимо онтологического слома, продолжив заниматься тем же, что и до него, будут отправлены в мусор историей. Забавно, а Смит повзрослел и впал в эту манеру среднего возраста критиковать новую молодежь – как будто он сам в 90-е не делал очень многое для того, чтобы ее создавать. Но тогда это все было как бы в рамках порядочности, и никто не думал, что это будет деградировать так резко в эту сторону. Теперь он, кажется, хочет сказать, что молодые потеряли всякую боязнь божественного наказания, и дошли в своем грехопадении до такой стадии, где уже те, предыдущие, не могут себе даже представить мир.

Вся мировая культура деградировала до того, что новые люди только вступают в отрочество, а у них уже есть это осознание, что с ними что-то не так, причем, в серьезной форме, и какими бы испорченными они ни были, это все равно люди, и они понимают, что так быть не должно. Глядя на проявления уродства, человек, понимавший эти вещи, как бы заключал, что этих людей уже не спасти, и если они выбрали эту дорогу и такие проявления, это означает, что у них нет ни малейших переживаний по этому поводу.