Чтение онлайн

— Ему лучше? — Я заметил, что веки у Михаила стали подрагивать. — Выходит из комы?

— Похоже. Если бы не температура, можно было бы применить согревающие компрессы, а так…

— Давай с антибиотиками погодим. С полчаса. Иди подготовь все для анализов, на «п-аш». Хлебников сейчас привезет лаборанток.

На меня вдруг наваливается смертельная усталость. Разрядка. Послешоковое состояние. Да так, в сущности, и было — все эти два часа, пока мы его вытаскивали из гермокамеры… Машинальный взгляд на часы: без двадцати час. И мысли как гудрон… Пока Хлебников разыщет лаборанток, пока те развернутся — тоже ведь сонные, из постелей… Какая-то очень важная мысль, словно увязнув в гудроне, продирается… ускользает… Наташа! «Он что-то задумал, Саша, страшное задумал…» Я словно просыпаюсь — от толчка под сердцем: Михаил смотрит на меня вполне осознанно, осмысленно, и… такая счастливая у него улыбка! Я тоже, видно, улыбаюсь во весь рот — пронесло, слава богу, ожил, а его взгляд зовет, притягивает к себе… Хочет что-то сказать? Я наклоняюсь почти к самому лицу… Что? Так шумит кровь в ушах — от усталости… Что, что? По движению губ:

«Митоз [20] пошел…»

Митоз? Какой ми…

Меня словно подбрасывает с табуретки: «Два условия… На лабораторных животных феномен Бэрнета — Феннера уже проверен… Два условия…»

Опомнился в зале с гермокамерой: «Митоз пошел…»

— Тая!

На пульте одни технари. Смотрят с удивлением… «Два условия…» Какая счастливая улыбка! На землисто-сером, бескровном лице и такая улыбка… Микрофон.

— Связь в порядке?

Это я технарям. Чего таращат на меня глаза? А, отбой давно… Все равно: придется будить. Да я вряд ли они спят…

— Хотунков, Старцев! — один из техников, поняв, что мне нужно, производит переключение и протягивает телефонную трубку. — «Хотунков на связи», — слышу.

— Быстро. Вспоминайте. Что делал Куницын начиная с момента, как фитотрон соединили с гермокамерой? Точно, по минутам. Когда он снял кофту? Время? Ну хотя бы приблизительно… Когда ему в первый раз стало плохо? Ну, не совсем плохо… Заметили? Потом что было? Оба вспоминайте — мне важно время. Когда и как…

Когда и как… Даже с пятидесятипроцентной ошибкой первый приступ у него начался около восьми. Второй — без пятнадцати девять. Запомнили потому, что приближалось время связи, Хотунков пошел за Куницыным в фитотрон, а тот уже сидел… На полу сидел. Без майки. И мокрый от пота. Значит, период митоза — сорок пять минут. Но затем Куницыну стало плохо в девять двадцать — сразу после сеанса связи. Значит, циклы сокращаются… Сколько же он перенес таких циклов? Пять? Да пока вытаскивали — смазанный, из-за кофеина… «Два условия. Первое: по отношению к данной клеточной культуре в организме не должно быть никаких специфических антител…» Шесть приступов?!

— Какого вы дьявола молчали? — не выдержал, обругал я ребят. Но ведь надо же: у врача четыре приступа, а они… — Запретил сообщать? Связь была отключена? — Да, связь включается только с нашего пульта… Еще одна накладка. Но ведь у них же есть включатель тифона! Да они его и включили… Но когда! Ладно. Все, отбой. Ложитесь спать.

Я тяжело опустился на стул. Взмок. Вытащил из кармана носовой платок… Шесть приступов! Взгляд на часы: без пяти час. Меня снова словно подбросило — не мысль даже, а… «Два условия. Первое… Второе… клеточная культура должна быть введена в организм в достаточно большом количестве…»

— Тая!

Одни технари.

— Сонина в боксе.

В боксе…

Тая сидела рядом с Михаилом. Улыбается. Оба улыбаются. Такие счастливые у обоих улыбки… Но ее-то улыбка мне понятна, а вот он… Без двух минут час.

— Михаил! Как могло случиться, что…

— Я запрещаю разговаривать — он слишком еще слаб.

— Хорошо, хорошо… Тая, быстро: визуальный анализ.

Не понимает.

— Отставить биохимию. Визуальный анализ крови в сетках Гаряева. Быстро! Сама проведи.

Ничего не понимает.

— Да быстрее же!

Я ее буквально вытолкнул — быстрей! Час две минуты… Какой сейчас цикл? Сколько в нашем распоряжении времени?

Нагнулся к Михаилу. Такое несмываемое счастье!

— Послушай, Миша, ты работал на «скорой». Ты знаешь, как можно быстро получить три-четыре литра крови. У нас осталось, видимо, не больше двадцати — двадцати пяти минут. Может, и меньше. К кому нужно обратиться? Кому звонить? У тебя первая группа?

Я понимал, каким-то подсознанием понимал: не надо с ним об этом говорить, не надо. Но у меня не было другого выхода: двадцать минут до следующего цикла, который он может и не выдержать…

На его лице радость сменилась серой маской.

— Миша, ты меня понимаешь? У тебя точно первая группа крови?

Да, группа «А» — отчетливо вспомнил я строку из его «Истории болезни».

Я выскочил из бокса. Где Тая? А, в лаборатории…

Быстрым шагом, почти бегом, прошел в зал с гермокамерой, подбежал к городскому телефону: 0-3.

— «Скорая»? Из Экологического института. Начальник лаборатории Стишов. Вы не можете нам доставить четыре литра первой группы крови? Завтра? Немедленно, сейчас!.. Как?.. У нас умирает человек. У нас… Послушайте, в нашем распоряжении всего пятнадцать минут. Пятнадцать!.. Хорошо, жду.

Меня попросили трубку не класть: должны созвониться со станцией переливания крови. А время…

Вдруг передо мной появилась встревоженная Тая. Не встревоженная, а… Ужас в глазах. Все, видно, поняла с первого взгляда в окуляр микроскопа.

— Много?

— Саша…

— Я тебя спрашиваю: много у него в крови этой зеленой дряни?

Губы трясутся… Перепугана, конечно. Да, увидеть такое под микроскопом…

— Ладно. Потом обсудим. У нас есть прибор для переливания крови?

— Откуда? — Шепотом. Никак не справится с голосом.

— Где можно достать такой прибор?

— Там же, на «скорой». — Голос немного окреп — Саша…

— Потом, не мешай.

Отозвалась «скорая».

— Вы слушаете?

— Да, да.

— У нас нет столько крови. Станция переливания…

— Когда?

— Обещали расконсервировать минут через пятнадцать.

Да еще минимум пятнадцать-двадцать минут будут везти к нам. Полчаса как минимум. Кому она нужна будет, их расконсервированная кровь? А может, он выдержит и этот приступ?

— Повторите вашу фамилию и должность.

— Стишов, начальник лаборатории медико-биологических исследований.

— Фамилия пострадавшего?

— Куницын. Врач Куницын.

Секундная пауза.

— Я не ослышалась? Михаил Иванович Куницын?

— Да, да, ваш Куницын! Ваш, понимаете?

Опять короткая пауза.

— Выезжаем. Кровь привезем следующей машиной.

Я опустил телефонную трубку на место.

— Тая, у Михаила не ацидоз. Он заразил себя зооксантеллой.

— Как? Что ты сказал?

А о Хлебникове я и не подумал. Но он тоже должен знать всю правду. Обязан.

— Это не ацидоз, Гриша. Куницын экспериментировал… — Язык не поворачивается сказать, с чем и как — он экспериментировал. «На лабораторных животных… уже проверен и доказан…» Доказан! — Надо немедленно заменить у него кровь. Всю заменить.

В ту минуту, разговаривая со «скорой», а потом, объясняя Хлебникову, что произошло в фитотроне — в общих чертах пока, без деталей, да и что я знал о деталях? — я словно отключился: забыл, что сам Куницын сейчас в тяжелом состоянии, что надо… нельзя от него отходить ни на минуту. Я только помнил, что должен любой ценой найти для него свежую кровь. Это главное. Все остальное, включая и самого Куницына, на эти минуты ушло куда-то на второй план. А может, и сам Хлебников помог мне Михаила «отодвинуть» в глубь сознания — как клещ впился, узнав, что в несчастье не виновата ни гермокамера, ни методика эксперимента. Но Тая-то помнила о больном. О Куницыне. И, услышав от меня, что все решают считанные пятнадцать-двадцать минут, она побежала в бокс.