Чтение онлайн

Костя все время старался держаться в стороне, но теперь неожиданно для себя очутился в самой гуще толпы. Он начал протискиваться вперед, уже не думая о том, что его могут узнать, но далеко пробиться не удалось — задвинули, затерли. Колчак уже всходил на паперть. Навстречу ему из соборных врат почти выбежал епископ Борис. Такое было ощущение, будто он ждал у самого порога и тщательно рассчитал время, чтобы встретить адмирала точно на середине паперти. Они обнялись, расцеловались, и лишь потом Колчак склонил голову под благословение. Тут же по боковым ступеням вспорхнула девочка в меховой шубке. Закрасневшись, подала икону. «От церковно-приходских советов губернии!» — возгласил епископ. «Святой Георгий, не иначе», — сказали рядом с Костей. Колчак поцеловал икону, высоко поднял ее над толпой — и верно, это был Георгий, топчущий змия. Раздалось несколько возгласов: «На Москву! На Москву!»

Подарок расценили как намек на герб белокаменной столицы.

Костю теснили со всех сторон, он едва мог пошевелиться. Чтобы выстрелить, нужно было долго тащить вверх руку с браунингом. Да и расстояние выходило приличное — саженей двадцать. «Нет, стрелять невозможно», — со стыдным чувством облегчения подумал он, продолжая следить за церемонией на паперти… От городской управы поднесли каравай на серебряном блюде. Колчак приложился к нему губами, передал Гайде. Тот еще передал кому-то из свитских офицеров, и в этот момент передние прорвали оцепление. Толпа рванулась к собору. Прежде звонили лишь верхние, мелкие колокола, а сейчас разом ударили средние и нижние. От густого, сотрясающего воздух звона по крыше архиерейского дома медленно пополз снежный пласт. Сорвался вниз. Кто-то закричал, и с этим криком, звоном, беспорядочным движением человеческих тел вокруг Костя ощутил в душе небывалую легкость. Это была легкость преодоленного сомнения, упоительная пустота, какую после, на фронте, он испытывал во время атаки. Он уже понимал, что его вынесет к самым ступеням. Рука с браунингом напряглась, одеревенела. И тут взгляд его задержался на одном из офицеров, стоявших за спиной у Гайды. Офицер держал блюдо с караваем. Блюдо, видимо, мешало ему, он не знал, что с ним делать, и держал его на отлете, неловко вытянув руки. Каравай покоился на расшитом полотенце, а из-под полотенца виднелись обрамлявшие края блюда фигурные фестоны.

Ошибиться Костя не мог — это было блюдо шахиншаха Пероза!

От неожиданности он замер, и в этот момент его сильно толкнули сзади. Костя упал на одно колено, всеми силами стараясь не надавить на спусковой крючок, а когда сумел подняться, широкая спина верховного правителя уже исчезла в распахнутых вратах. Навстречу ему в таинственных глубинах собора взлетели голоса певчих. Вслед за Колчаком двинулась свита, затем городские власти. Каравай куда-то пропал, а блюдо шахиншаха Пероза оказалось в руках у невысокого толстого человечка с брыластыми щеками, в котором Костя, присмотревшись, узнал доктора Федорова — члена управы и страстного нумизмата…

Желоховцева дома не оказалось. До его прихода Франциска Андреевна усадила Костю пить чай с сухариками. Пока пыхтел самовар и настаивалась в чайничке «хербата», он взял с этажерки книгу французского историка Токвиля «Старый порядок и революция». Полистал рассеянно. Токвилем когда-то увлекался Сережа Свечников — цитировал к месту и не к месту, проводил сомнительные аналогии с нынешними событиями… Над столом звенели мухи, одна подобралась к блюдечку с вареньем. Костя приготовился шлепнуть ее сложенной газетой, но Франциска Андреевна удержала его за руку:

— Ты, Костенька, мух не обижай. Они твари полезные.

— Чем же полезные? — удивился Костя.

— А тем, что спасителю нашему на кресте пригодились… Как ему руки-ноги пригвоздили, хотели еще гвоздь в сердце вбить. А муха ему на грудь села. Кат видит: чернеется что-то на груди. Гвоздь, думает. Да так и не стал сердце прибивать. Вот муха, выходит, и пожалела спасителя…

— Чепуха! — Костя отложил газету.

— Ты, Костенька, через эту революцию нервный стал, — надулась Франциска Андреевна, — не понимаешь ничего. И Григорий Анемподистович таков же. Как у него коллекцию украли, сам не свой ходит. Чуть что — в крик. Не понимает, что здоровье дороже всего.

— Какую коллекцию?

— Ну, блюда разные серебряные, монетки. Он у меня еще уксус выпрашивал — чистить их… Не напасешься уксусу!

Все было напрасно — и ночной лес под Глазовом, и мокрые скользкие крыши вагонов, и шаги патрулей — мимо, мимо! — когда сердце бултыхается у горла, а рука сама тянется к карману с оружием.

«Он же меня подозревает!» — вдруг догадался Костя.

— Григорий Анемподистович куда-то обращался?

— Ходил вроде в комендатуру.

«Ага, значит, все-таки заявил… Интересно, сказал ли обо мне? А если сказал, то все сообщил, что знает, или нет?»

Франциска Андреевна вздохнула:

— Видно, и обедать сегодня не придет. Совсем о своем желудке не думает!

Отказавшись от чая, Костя попросил у нее бумагу и карандаш. Написал:

Нужно было идти — Лера уже ждала его у Андрея с известиями от Федорова.

Он сложил листок, и в памяти всплыло вычитанное где-то наблюдение: письмо, написанное карандашом, подобно разговору вполголоса.

Едва Костя вышел на улицу, его окликнули:

— Трофим-ов!

Он обернулся, успев заметить впереди, в полуквартале, двоих солдат. Солдаты были одни, без офицера, и, следовательно, опасности не представляли.

— Наше вам с бахромочкой! — Костю нагонял зубной техник Лунцев, обладатель лучшей в городе нумизматической коллекции.

Года полтора назад Костя с Желоховцевым пытались приобрести у него для университета несколько персидских монет, но Лунцев заломил такую цену, что от покупки пришлось отказаться.

— Давненько не видались, давненько! — Он с чувством пожал Косте руку. — Говорили, будто ты в большевизме подался. Болтовня? Ну, не отвечай, не отвечай. Мне, знаешь, все едино!

— Да я к своим уезжал, — сказал Костя. — В Соликамск.

— А удачно ты мне попался! Мне как раз консультация требуется. — Лунцев достал маленький бумажный пакетик, развернул и поднес на ладони Косте. — Глянь, какой образчик!

Костя взял монету.

Это была серебряная драхма шахиншаха Балаша с небольшим отломом — экземпляр редчайший. На аверсе — погрудье шахиншаха с исходящим из его левого плеча языком огня, на реверсе — голова Ахурамазды в пламени жертвенника. Серебро чистое, без патины, на отломе — мелкозернистое, тусклое. Дырка для подвески залита позеленевшей медью.

Костя сразу узнал эту драхму по дырке и характерному отлому. Спросил, напрягшись:

— Откуда она у вас?

Лунцев расплылся:

— Что, хороша?

— Я спрашиваю, откуда у вас эта монета?

— Только что у Федорова выменял на два краковских свободных полузлотых. Он же у нас с приветом, польские монеты особо собирает. Мать у него полька была, что ли, из ссыльных…

Лунцев внезапно замолчал, уставившись на кого-то за спиной у Кости.

Костя не успел обернуться, как его крепко обхватили сзади. Ощутилось на затылке теплое дыхание. Из-за плеча вынырнул солдат в черных погонах, оттолкнул Лунцева и наставил на Костю винтовку.

— Я его сразу засек — сказал тот, что стоял за спиной. — Смотрю, сходствует!

— Не болтай, — отвечал второй. — Окликнули, вот и признал… Давай-ка пощупай его.

Лунцев торопливо рвал из-за пазухи удостоверение:

— Граждане солдаты, я заговорил с ним совершенно случайно! Я зубной техник, меня все знают. Вот мой адрес. Прием ежедневно, по воскресеньям и всем праздникам, кроме двунадесятых. Милости прошу…

Не обращая на него внимания, солдат щелкнул затвором:

— Руки подыми!