Чтение онлайн

Помолчав, Калугин поднял голову:

— Ваша версия напоминает астрономическую систему Птоломея. Стройна, красива, объясняет все видимые явления, но неверна по существу. Сами подумайте, зачем мне при моем служебном положении все эти хитроумные уловки, о которых вы говорили? Как помощник коменданта города я просто мог изъять ценности из университета и музея. В условиях прифронтового города мои полномочия достаточно велики!

— Догадываюсь, — сказал Рысин. — Но ваше возражение лишь подтверждает правильность моей версии.

— Каким образом? — удивился Калугин.

— Сейчас объясню… Если бы мысль о присвоении ценностей родилась у вас первого, вы именно так и поступили бы. Но первым об этом подумал Якубов. А вы поначалу клюнули на его приманку. Слишком опасно было бы реквизировать коллекцию и экспонаты вашей властью. Такая акция могла обрасти слухами, которые неизбежно потянулись бы за Якубовым, захоти он и в самом деле предстать перед красными с этими вещами. Это вы сообразили. Потом ваши планы переменились, но было уже поздно. В дело оказались втянуты Якубов и Свечников… Вот, собственно, и вся история!

— Весьма занимательно, — резюмировал Калугин. — И что же, по-вашему, я собирался делать дальше?

— Вот уж не знаю! Но подозреваю, что ваши замыслы возникли не без влияния майора Финчкока.

— Та-ак. А что вы скажете на такой вариант продолжения этой истории? Я зову на помощь. Стрелять, как я сейчас понимаю, вы не станете…

— Не стану, — подтвердил Рысин.

— Из соседних нумеров сбегаются офицеры. Я говорю им, что вы — красный шпион. Это не так уж далеко от истины. Вас отводят в тюрьму, где устраивают очную ставку с Трофимовым, а затем предъявляют на предмет опознания начальнику утреннего патруля. После чего по обвинению в измене… Эпилог предоставляю вашему пылкому воображению!

— Но я пойду к вашему начальству и все расскажу! — сказал Желоховцев.

Калугин поворотился к нему:

— Ваша сегодняшняя миссия, профессор, мне не совсем ясна. Но в случае с Трофимовым вы вели себя не лучшим образом. Ведь он был у вас? Так что поезжайте-ка в Томск вместе с вашими коллегами. И чем скорее, тем лучше!

— Ваш вариант, Калугин, — чтобы скрыть волнение, Рысин говорил подчеркнуто громко, — не учитывает двух обстоятельств. Во-первых, я в форме и сумею привлечь внимание собравшихся кратким изложением только что сказанного. Во-вторых, вы не сможете избавиться от меня немедленно. Придется исполнять разные формальности. Скрыть факт моего ареста от поручика Тышкевича вы тоже не сможете. А он по-своему человек честный. Те доказательства, которыми я теперь располагаю, не снимут вины с меня, но убедят его и в вашей вине. Кроме того, обе пули, дневник Свечникова с записью о похищении коллекции, — при этих словах Рысин многозначительно посмотрел на Желоховцева, — а также протокол осмотра кабинета Григория Анемподистовича и медицинское заключение, написанное доктором Федоровым, хранятся у вполне лояльного человека. В случае моего ареста они будут вместе с моей запиской представлены вашему прямому начальнику, полковнику Николаеву. Копии тоже пойдут в дело. Будет обследована и пуля, сидящая в горле Михаила Якубова… Так что, если вы сейчас позовете на помощь, можете считать свою карьеру законченной. Это в лучшем случае! — Рысин невольно коснулся рукой кармана, где лежали все перечисленные доказательства.

Калугин рассмеялся:

— Тышкевич — мой старый приятель. А доктор Федоров напишет такое заключение, какое мне будет нужно. Он прекрасно осведомлен о моих отношениях с его дочерью и рассчитывает на брак.

— Не буду разрушать ваших иллюзий. — Рысин вновь обрел уверенность. — Но в ближайшее время ваш возможный тесть ничего написать не сможет. Он заперт в чулане. А вот где находится этот чулан, вы не знаете и не узнаете. Трофимову это тоже неизвестно… Кстати, пока мы с вами здесь разговариваем, туда же везут и Лизу.

Это уж был блеф чистейшей воды.

Но Калугин поверил.

— Подлецы-ы! — проговорил он, стиснув зубы и по-бабьи растягивая последний слог. — Ах, какие подлецы-ы!

В этом его восклицании было что-то истерическое, фальшивое. Рысину почудилось даже, что Калугин не столько возмущен и опечален последним его сообщением, сколько пользуется поводом выплеснуть накопившуюся за время разговора бессильную злость.

— Все вещи, находившиеся в Лизиной комнате, отправлены в тот же чулан, — Рысин с наслаждением нанес завершающий удар. — А дабы вы окончательно мне поверили, добавлю: в один из тюков я лично засунул небольшое серебряное блюдо с изображением собако-птицы. Лиза использовала его в качестве пепельницы…

— Блюдо с Сэнмурв-Паскуджем! — Желоховцев жалобно сморщился. — Это же ценнейший экземпляр!

— Хорошо, — Калугин снова взял себя в руки. — Допустим на минуту, что все вами рассказанное — правда. Тогда зачем вы пришли ко мне? Отчего не представили материалы по начальству или сразу полковнику Николаеву?

— Мне нужен Трофимов, — сказал Рысин.

— Ага! В таком случае с этого и следовало начать. Роль неподкупного стража законности вам не к лицу, прапорщик!

— Вы согласны?

— А что я получу взамен? — Калугин с нарочитым равнодушием заправил вылезшее наружу ушко сапога.

— Все вещественные доказательства, исключая дневник Свечникова, и наше молчание.

— Вот теперь я до конца убедился, что вы продались большевикам! — отчеканил Калугин. — Долг службы и чувство справедливости предписывают вам открыть дело. Так? А вы вместо этого спасаете красного шпиона. Отлично, прапорщик! Браво! Только зачем разыгрывать из себя этакого Дон-Кихота? Ведь вы отпускаете на свободу убийцу, не так ли? — Он вскочил со стула. — А как же законность, порядок? Священная кара, наконец! Вы предлагаете мне сделку? Хорошо. Так это и назовем. Давайте говорить начистоту. Да, я хотел сбыть коллекции союзникам. Да, мне нужны деньги. Моя мать сидит в Омске без всяких средств. У обеих моих сестер мужья убиты за Россию. Они бедствуют. А у меня нет ничего. Понимаете, ничего! Вот что я получил за службу! — Он схватил шашку, рванул с нее боевой темляк. — Якубов! Свечников! Эта дрянь отсиживалась в тылу, когда я умирал в Мазурских болотах. А вы, прапорщик? Что посулили вам Трофимов и его друзья? Какие золотые горы?

— Замолчите! — Рысин почувствовал, как у него холодеют кончики пальцев.

— Вы меня презираете? Зря. У вас нет для этого ровно никаких оснований. Это проклятое время уравняло нас всех, прапорщик…

Дрожащими пальцами Рысин загнал патрон в патронник, вскинул кольт.

Желоховцев бросился к нему, схватил за руку:

— Успокойтесь! Не нужно…

Калугин отшатнулся к столу. Красные пятна выступили у него на щеках.

Рысин медленно опустил кольт. Рука сделалась ватной, мерзкие иголочки сеялись у плеча. Указательный палец отодвинулся от спускового крючка, лег на скобу. Сквозь заволокший комнату туман проступили очертания предметов — стол, окно, белая полоса рубахи под расстегнутым френчем Калугина.

Пришла мысль: «А ведь в чем-то он и прав… Я не должен отпускать его!»

— Григорий Анемподистович, — шепотом попросил Рысин, боясь, что голос не будет ему повиноваться, — возьмите оружие и покараульте господина Калугина, пока я не вернусь… Пойду кликну извозчика.

Желоховцев принял кольт.

— Вот сюда палец, — сказал Рысин. — Предохранитель снят.

Желоховцев кивнул. Лицо у него сделалось отрешенно истовым, рукоять мертво легла в большую желтоватую ладонь. Рысин почувствовал: он выстрелит без всяких колебаний при малейшей попытке Калугина что-либо предпринять.

Видно было, что Калугин это тоже почувствовал.

— Мне нужно письмо Сережи Свечникова, — сказал Желоховцев. — То, которое вы у него забрали. Обещаю не использовать его против вас! Оно сохранилось?

Калугин кивнул. Спросил у Рысина:

— Когда я увижу Лизу?

— Если все пройдет хорошо, завтра вечером. После отъезда Григория Анемподистовича. Она же отдаст вам обещанные доказательства.

— А кольт?

— Его я оставлю себе на память.

Спустившись в ресторан, Рысин велел швейцару позвать извозчика, а сам направился к столику, где сидела Лера.