Чтение онлайн

Будь он законным командиром полка, все было бы проще, через сутки-другие всем станет ясно — их исключительное положение определяется границами нового «государства», и тогда здоровое большинство будет за него. Утром часов в десять надо будет выступить по радио перед личным составом полка! И тогда будь что будет! В крайнем случае можно уйти за реку, на север, с верными ребятами и с Раисой! Конечно, в этом есть доля авантюризма! Ха! Доля… А разве Наполеон и Петр I не были авантюристами?! Но… у них были люди-сподвижники. А ты ходи вот тут и бормочи про себя. А время идет. Секундная стрелка на его великолепном заграничном хронометре, купленном в столичной комиссионке, так и выпрыгивает вперед и вперед. А если самому в город? Три часа — туда, три — обратно, а там сколько?.. Сейчас два ноль-ноль! А! Была не была…

Крохаль сжал трубку:

— Дежурный… Это Крохаль. Мой БТР к штабу с НЗ на два отделения, ручной пулемет, три боекомплекта и восемь костюмов — я убываю в город в штаб дивизии. Готовность десять минут. За меня — зам по строевой. Всё! Эй, майор, я оставлю записку на столе, найди его и передай! Времени в обрез… Да еще пусть подготовит списки тех, у кого там родственники!

Извилистое, только местами спрямленное шоссе ныряло с горки на горку, и в темноте осенней ночи, высветленной багровыми заревами близких и далеких пожаров, фара поминутно нащупывала препятствия. То лося, то обезумевшую от скачки лошадь с повозкой, то кучу оборванных, обгорелых людей. Никто не просил помощи, никто не останавливался — все рвались на север, навстречу холодному ветерку, который то вдруг сбивался горячим шквалом со стороны, то снова нес всему живому спасительную прохладу. Давно началась зона радиоактивности. Очки противогазов запотевали, но Лоскутов неотрывно смотрел на идущее навстречу страдание, и чем дальше, тем меньше оставалось в нем его былой равнодушной самоуверенности супермена, тем больше тревога захлестывала его сердце. В горле стоял тугой комок, из которого росла жалость, любовь… и ярость, свирепая ярость к тому, кто все это сделал, к тому, кто посадил его сюда, к тому, кто сопел рядом и за спиной, собираясь усилить, довершить уже содеянное зло…

На дороге возникла какая-то груда придавленного железа, под которой блеснула черно-багровая лужа.

— Мотоцикл давнули! — сквозь рев мотора и гулкий ток в ушах прозвучал в шлемофоне глухой голос Николая.

— Кто?!

— Да танки…

Танки они догнали уже в пригороде. Две черные стремительные черепахи, не задерживаясь у мелких препятствий, ринулись в огромный, ревущий костер, который еще вечером был веселым миллионным городом.

Кругом пылало, взрывалось, рушилось, и только от развалин, где уже все прогорало, шел черный ядовитый дым. Герметичные машины, включив фары-прожектора, нырнули в огненно-дымную вьюгу, а БТР, точно стукнувшись о закрытые перед носом двери, резко затормозил перед страшным въездом в улицу.

— Здесь не проехать! — прохрипело в шлемофоне. — Показывай, куда еще можно?

Но город стал неузнаваем.

— Давай вправо, попробуем со стороны проспекта — там дома пониже были, а деревья… Нет их.

БТР, поминутно натыкаясь на обломки стен, автомашин, объезжая завалы и обгорелые трупы, медленно въехал на черную асфальтовую дорожку, проходившую еще накануне в тени огромных, вековых лип, от которых теперь остались только острые головни стволов, чадящими огнями обозначившие как взлетную полосу трехкилометровый путь к центру города. Единственным препятствием здесь были только тела людей, застигнутых на месте внезапным ударом или выползавших сюда на свободное место в надежде не быть погребенными под рушащимися домами.

Поначалу БТР обходил их, а затем пошел напрямик, подпрыгивая при столкновении. Один раз из-под колес раздался крик, и вот тут Лоскутов не выдержал.

— Убью… — схватился он за баранку и тут же почувствовал резкий рывок за воротник. Это Тиша?

— Ладно! — прохрипело в шлемофоне.

БТР снова начал петлять. Около домов, в развалинах изредка мелькали, пробегая, похожие на чертей люди с поросячьими рыльцами противогазов. Они кого-то куда-то тащили, а один раз вывели из почти целого нижнего этажа троих парней в обычной одежде, сорвали с них противогазы, прикладами автоматов сбили их с ног у стены и в упор высадили в ползающие на коленях фигуры по полмагазина патронов.

— Вон, война списывает! — перекрывая грохот, злорадно крикнул Рудольф.

После этой сцены Скринкин еще тщательнее объезжал трупы, и Тихон забился в самый зад машины и перестал смотреть в щели и амбразуры.

Здание облисполкома, под которым находился архив, стояло в центре старой части города, где под большим сквером еще во времена Хрущева был вырыт подземный комплекс бункеров. В них разместились обком, облисполком, штаб гражданской обороны, радиостанции, радиотрансляционный узел и другие учреждения, которые должны были управлять всеми событиями в так называемый особый период.

И вот этот период наступил. По скверу деловито, как трактор на посевной, прохаживались два танка, склонив стволы к самой земле и время от времени вбивая снаряд в какой-либо замеченный бетонный или кирпичный бугорок. Огромные стволы изрыгали грохот и пламя, а щебенка, поднятая в воздух, еще долго барабанила по броне. Час назад, мимоходом, один из танков послал пару осколочных в главный подъезд исполкома, когда там обозначилось какое-то движение.

Скринкин, подстроив рацию, закричал в шлемофон:

— Товарищ капитан, это мы, свои, Коля Скринкин…

— Ладно, Коля, понял! Валяй дальше! — зашуршало в наушниках.

— Заезжай во двор, здесь все разворотили, — прокричал Лоскутов.

БТР, грохоча по битому кирпичу, въехал в тесный двор исполкома. Двухэтажное здание бывшего женского епархиального училища с честью выдержало испытание. Взрывной волной со стороны двора вбило внутрь все окна и двери. Сбросило на асфальт уличной стоянки автомобилей крышу, выломило кусок достроенной позже стены.

Тесный дворик был завален только кровельным железом да догорающими стропилами крыш окрестных, таких же могучих построек. На втором этаже тлели полы и стопки протоколов, а первый оказался погребенным под горелым мусором, мебелью, обломками стены, пробившей перекрытия второго этажа. Вестибюль был загроможден обрушенной снарядами центральной лестницей. Обрывки труб торчали во все стороны, и подвальный этаж, где было бомбоубежище, медленно заполнялся горячей водой. Струи били все слабее. Насосы, давно разбитые, не давали больше воды.

Лоскутов вылез из люка. Огляделся. Луч фонаря высветил из дверного пролома висящую в воздухе парадную лестницу. И другую, узкую, ведущую в подвал. От воды, шел пар. Три черные фигуры в защитных костюмах метнулись было за обломки, а затем, поняв, что это не враг, снова полезли к воде. Они пытались проникнуть в подвал.

В это бомбоубежище собрались случайные прохожие с улицы и уцелевшие из обслуживающего персонала люди. Герметичность двери была нарушена взрывами. Обломки не позволяли ее открыть. Трое беспомощно топтались у кромки воды. Один поднялся по лестнице, подошел к Лоскутову, глухо закричал:

— Горячая! Выше колена! Американцы гады! Вон топчутся! — махнул рукой на улицу.

— Сейчас! — кивнул Рудольф. Выбежал во двор. Влез по пояс в БТР.

— Коля! — подключился и прокричал в шлемофон. — Болотных сапог не завалялось где?

— Есть. Пять пар под сиденьем… с охоты…

— Дай самые большие, с портянками… Портянок побольше.

Забрав все в охапку, Лоскутов вошел в вестибюль. Расстелил одну портянку, аккуратно сложил все на нее. Спустился к воде. Ополоснул бахилы своего костюма — горячая! Трое прекратили возню и молча смотрели на него. Снял бахилы, туго намотал по две портянки на ногу, втиснул в сапоги. Забрел в воду — терпимо. Осмотрел дверную ручку — здоровенная, кованая, на болтах. Вылез из воды, небрежно отодвинул маленького дружинника.