Чтение онлайн

Они закончились. И страх холодил душу, что однажды точно так же, безжалостно быстро закончится и все остальное между ними, что придало новый смысл существованию.

Юноша чувствовал себя физически дурно во время сборов, Эрдман хмурился, наблюдая за подавленным бледным эльфенком, но молчал. Ничего странного в том, что мальчишке совсем не хочется возвращаться: это автономная станция, военный объект. Там уже не будет никаких закатов и прогулок у моря. В лучшем случае его передвижения будут ограничены жилой зоной, и то, еще большой вопрос захочет ли Рин воспользоваться предоставленной свободой даже в подобном урезанном варианте. Юноша вполне сносно освоился с обществом людей, но это не меняло ни его расы, ни статуса, и Рин не настолько наивен, чтобы самому этого не понимать. На Старой Терре он диковинка, интернированный ахэнн, которого привез скрасить отпуск офицер СБ - любопытно, завидно, но не более. Чужая, несколько экзотическая собственность. В условиях оккупации, в самом средоточии военной мощи победителей, его персональная ценность, как и факт принадлежности кому-либо - существенно теряют в значении, чтобы можно было без опасений оставлять красивого молоденького эльфа без присмотра. А по службе обер-офицер Манфред не сможет уже постоянно находиться рядом.

Конечно, человек в своем уме не решится замахнуться на любовника старшего офицера "Врихед", разве что внезапно испытав склонность к самоубийству в особо извращенной форме, но то разумный, а озабоченных долбо.бов-садомазохистов куда больше, всегда и везде. Да и, к сожалению, именного клейма на Рине не стоит... Однако полная изоляция не выход. Раздумия Эрдмана были не менее напряженными, пусть это никак не сказывалось внешне.

А вот юный эльф выглядел откровенно несчастным и испуганным, так что выбравшийся их проводить Диттер не удержался:

– Не грустите, Аэрин!
– мягко обратился он к юноше, уловив взгляд, брошенный тем вслед отошедшему к стойке флигера Манфреду.

Тем вечером он уехал немедленно, улыбаясь себе всю дорогу, но вернулся на следующий день, и заезжал регулярно, постаравшись сделать все, чтобы это невинное золотоволосое чудо перестало его бояться, а старый товарищ извинил за глупость и недоверие.

– Рин, послушайте, - серьезно проговорил Майерлинг, тоже глядя на заполняющего документы офицера.
– Эрдман очень своеобразный человек. Подчас, даже слишком и его иногда совершенно невозможно понять. Но то, что я вижу, говорит, что вы для него ценны. И если не любовью, то я не знаю, как еще это можно назвать!

Юноша вскинул на него глаза, и благодарно улыбнулся в ответ, увидев лишь доброжелательную спокойную улыбку.

– Спасибо. Я постараюсь это не потерять...
– тихо уронил Рин.

– Правильно! У вас был замечательный отпуск, сейчас начинаются будни. Только и всего.

– Спасибо, - снова повторил Рин, и еще тише добавил.
– Вы хороший друг.

"Эрдман, черт бы тебя подрал, ты как всегда до отвращения прав! Scheisse! Я понимаю, что ты увидел в этом мальчике, и клянусь, профи, если когда-нибудь сияние этих серых глаз угаснет, - я тебя просто пришибу, сволочь холоднокровная!" - все еще улыбаясь, Диттер Майерлинг провожал взглядом юркую звездочку лайнера.

Между тем, большую часть перелета мысли юноши тоже занимал никто иной как новый знакомый. Дело было даже не в том, что исключая строгую Ирэну, с которой Рин обменивался не более чем парой слов в день, в основном благодяря за какую-нибудь услугу по хозяйству, и разумеется самого Манфреда, кому он принадлежал душой и телом - Диттер Майерлинг стал третьим человеком, разбавившим нынешний узкий круг общения пленного эльфа. И отношение офицера к нему глубоко тронуло сердце.

Насколько свободны не были бы нравы людей, Аэрин прекрасно понимал, что его положение все-таки принципиально отличается оттого, как если бы он был просто любовником, приехав со своим партнером отдохнуть у моря, вроде тех парочек, кого видел во время прогулок по городу. Или хотя бы от тех же официантов обоего пола, заинтересованно поглядывавших на подтянутых видных мужчин, в которых даже в гражданской одежде легко было узнать профессиональных военных, причем высокого уровня. Не возможно было ошибиться, когда по отношению к себе юноша ощущал совсем не зависть, а что-то вроде отстраненного любопытства - как к ранее невиданной, симпатичной зверюшке, вроде той мохнатой маленькой собачки, которую какая-то капризная красотка тоже умудрилась посадить с собой за стол в ресторанчике. Мол, щенка тоже балуют, повязали красивый бантик, повсюду таскают с собой, но ведь собачкой он от этого быть не перестает...

Как всегда, Рин даже не помыслил усомниться в словах мельдо, что вначале, из-за неловкой оплошности, увидев в юноше-ахэнн жертву насилия и произвола, старый товарищ его любимого отнесся с жалостью к фактически рабу, решаясь помочь. Аэрин был благодарен за это намерение, пусть и ошибочное: оно словно лишний раз подтвердило все то, в чем убеждал его Манфред, во что он так долго учился верить, чтобы переступить свой стыд и отпустить вину. И Ринн даже предположил, что окажись тогда на базе офицер Майерлинг, он скорее всего тоже не дал бы солдатам дальше пользоваться юношей, как подстилкой за пакет крупы. Просто потому, что таковы его понятия о чести.

Но все же, то, что происходило и происходит между ним и Эрдманом, - остается, как и должно, только между ними, а условностей уже человеческого общества никто не отменял. Аэрин был готов к снисходительному расположению и изрядной доле пренебрежения... А вместе с тем, встретил к себе только искреннюю симпатию, сочувствие, понимание и поддержку.

Этот человек тоже увидел в нем равного. Не по опыту или "возрасту", а просто отнесся как любому мальчишке, оказавшемуся в трудном положении, и принадлежность к разным народам стояла где-то в самом последнем пункте длиного списка обстоятельств. И в нем снова увидели нечто важное, стоящее внимания и заботы... да, ценное, а тем более не вещь для забав определенного рода. Но и это было не все.

Манфред бы скорее определил его ощущения как инверсию, потому что рассуждения юноши от личного общения плавно перешли в понятия более общие о том, куда они возвращались: к войне.

Конечно, и у ахэнн случались конфликты, но все они были личными, как в песнях о неистовом Фаэноре, мудром Инголдо или Белой леди Аризель, после которых боль и горе щемили грудь! Это становилось трагедией и бедой для родичей, а легенды служили предупреждением. И уж конечно эти конфликты никогда не приобретали такого размаха, не обретали строгой и четкой организации, не становились неотъемлемой и привычной частью жизни целого, оглушительно многочисленного народа.

Только сейчас Аэрин на самом деле сделал шаг к пониманию того, что когда-то говорил ему Манфред: они разные. В корне разные. Потому что здесь чужая смерть может быть просто профессией. И с их долиной люди расправились не потому что ненавидели ахэнн или считали их низшими существами, недостойными сожаления. Не из природной жестокости дикого зверя... Им просто были нужны те шахты и они взяли их. Точно так же они поступили бы, если бы в Сайлинн жили такие же люди. Разум и польза, право сильного.

Те, кто просто исполняет приказ. И то, прочее за его гранью, что остается уже на совести каждого по отдельности... Вроде выбора: потребовать у измученного голодом и отчаянием парня за еду именно секс, прекрасно зная, что даже если он захочет уйти во Тьму от прямого насилия, то времени это займет больше и с него еще можно будет что-то получить, - либо остановить это так, как возможно. Грубо, жестоко, - но остановить.

"Значит, вот как живут люди! И когда каждый сам за себя, неудивительно, что ахэнн для них просто рой радужных бабочек..."

Рин отчаянно сопротивлялся накатывающим штормовым прибоем волнам нового приступа, тем более что сосредоточиться на уже привычных на побережье ориентирах было невозможно. Юноша скосил глаза, но Манфред был полностью погружен в свой планшет, изучая последние сводки и донесения.

"Если позвать его, то он обернется, обнимет, поможет унять эту бурю в груди..." - очередным всплеском колыхнулось понимание, что всегда, хоть и в его своеобразной манере, слышал от мельдо лишь слова утешения и ободрения.
– "Эрдман..."