Чтение онлайн

Я люблю все делать правильно с первого раза. В конце концов второй попытки может и не быть. При всех моих физических повреждениях я стал даже аккуратнее, чем раньше, а может, мне просто требуется больше времени, чтобы соответствовать высоким стандартам, которые я всегда себе задавал.

Когда я снял со Вторника жилет, пес уже трясся в предвкушении. По скорости виляния и положению хвоста видно было, что он готов сорваться с места, но пес оглядел меня на всякий случай, дергая бровями и изучая лицо. Мне не нужно было даже кивать. По моим глазам он видел: я хочу, чтобы он побегал.

— Иди, поиграй!

Чуть только я рот открыл, как Вторник уже стремглав понесся под гору мимо остальных собак так безбашенно, что мне показалось, сейчас он точно грохнется и покатится вниз мохнатым комом. На середине спуска пес притормозил, потом развернулся и помчался обратно, пригнув голову на подъеме, ввинтился в стаю, все-таки врезался и стал валяться с другими псами. Вы когда-нибудь видели, как золотой ретривер, очертя голову, носится солнечным утром? Вы видели восторг на его морде, чистую радость, когда он галопом мчится, кажется, даже быстрее, чем позволяют лапы, а язык свисает до колен? Вы можете представить, каково было Вторнику, который за все три года своей жизни никогда так не бегал?

Я это чувствовал. Волну ликования, исходящую из его души, когда он тормозил с заносом, потом останавливался и припускал в другом направлении, а остальные псы за ним по пятам. Собаки тоже ощущали этот накопленный восторг, и вся стая уже бегала и играла в необузданном веселье. Думаю, другие хозяева тоже все чувствовали, хотя без Вторника я слишком нервничал, чтобы смотреть в их сторону.

Но паники не было. И я не был ошеломлен, хотя ретривера не было рядом со мной впервые за восемь месяцев с того момента, как я взял его. Я как будто переместился. Я такого не ожидал, но когда смотрел, как Вторник скачет и борется с другими собаками, было такое ощущение, будто это я бегаю, прыгаю, делаю то, чего мое тело больше не может.

Через несколько месяцев, в августе 2009 года, в Колумбийском университете наконец утвердили мою просьбу о предоставлении жилья для аспирантов. Я смог бы себе такое позволить, только если б стал делить квартиру с соседом, и это больше года ставило меня в тупик: я чувствовал, что такого не выдержу. Мама предложила мне подать прошение через Отдел услуг для инвалидов, и мне приятно думать, что эта идея показывает: мама начала принимать новые реалии моей жизни. Мои врачи, терапевт, духовник и Лу Пикар из СКВП помогли мне с рекомендациями и документами.

Есть в СКВП что-то особенное. Все организации, дрессирующие собак, обязаны каждый год аккредитовать своих выпускников по программе поведения в обществе. У большинства, как у СКВП, есть система, с помощью которой они поддерживают связь с хозяевами выпускников. Но в СКВП пошли дальше: с ними всегда можно связаться и обратиться за поддержкой. Даже сейчас я звоню им минимум раз в неделю, чтобы спросить совета. Подходит ли такой корм? Как обучить собаку разбираться с этой конкретной проблемой? Что делать с дискриминацией? Почти всегда я разговариваю с самой Лу. Дел у нее по горло: дрессировка собак, подбор компаньона для каждого клиента, и все же с ней всегда можно связаться.

Когда пришло время переезжать в Манхэттен, Лу даже предложила мне свой грузовик. Помогая ей, ее мужу (и еще нескольким добровольцам) грузить мои скудные пожитки, я был уверен, что для нас со Вторником наступают перемены к лучшему. Мы ехали по скоростной автостраде Бруклин-Куинс, ретривер высунул голову из окна, его большие уши развевались, и мою прошлую жизнь вместе с частью злости и разочарования уносило ветром. Позади были два года борьбы, подумал я, и сейчас наконец начнется моя настоящая жизнь после войны.

Думаю, Манхэттен в любом случае не смог бы сразу оправдать мои ожидания. Расселение студентов я представлял себе в виде социальной чашки Петри, где единомышленники собираются в холлах и почти вынуждены заводить друзей и отношения. На деле общежитие для аспирантов Колумбийского университета представляло собой типичный манхэттенский многоквартирник: малогабаритные однокомнатные клетушки с удобствами, и всюду запертые двери. Порой я случайно сталкивался со студентами возле длинного ряда почтовых ящиков в крохотной передней, но, в общем, я с ними больше нигде не встречался. Случаи дискриминации и оскорблений тоже не прекратились: по поводу Вторника вопросы возникали всюду, от закусочной на углу до почты «Кинко» вниз по улице. Мы со Вторником оказались даже более изолированы, чем в Сансет-Парке, где у нас по крайней мере были Майк и Велли.

Кроме того, я не учел, насколько сильно мой разум, все еще борющийся с ПТСР, будет выбит из колеи сменой привычной обстановки. Возможно, в итоге в Манхэттене мне бы понравилось больше и в итоге здесь я почувствовал бы себя спокойнее, но в первые месяцы этот район обрушил на меня массу новых впечатлений, а из-за неуверенности я впадал в тревожное состояние. На новом месте нужно провести рекогносцировку и наблюдение. Какие окна обычно открыты? Какие люди обычно ходят мимо моего дома? Как выглядят продавцы? Кто и когда вывозит мусор? Мне нужно было знать обычное, чтобы замечать необычное, а в таком месте, как Манхэттен, обычное очень запутано. Впервые с того момента, как укрепилась наша со Вторником связь, моя бдительность снова заработала на всю катушку.

По чудовищному совпадению на мой переезд в Манхэттен пришелся крах моей сети поддержки. Конечно, Вторник был ее ключевым звеном, моим бастионом, но были еще и люди, жизненно необходимые мне для продвижения вперед. Мой терапевт, Мишель, ломала меня и собирала заново по кусочкам уже полтора года, она работала со мной за несколько месяцев до того, как я взял Вторника. Она раньше служила во флоте, это женщина с острейшим умом (оказывается, я по какой-то причине не могу делиться своими эмоциональными переживаниями с терапевтами-мужчинами), ей я поверял свои самые глубокие личные тайны и страхи. К сожалению, в конце лета она уехала из страны. Примерно в то же время мой лечащий врач ушел на пенсию. Эта потеря была для меня почти столь же губительна, потому что лечащий врач — это опора пациента в системе госпиталей УДВ. И последнее, но не по значению: мой чудесный психиатр переехала в Калифорнию вместе с семьей. Без этой «троицы», заботящейся о моем здоровье, я никому не мог доверять, мне не с кем стало обсуждать проблемы и некому стало следить за моим состоянием. Без их профессионального одобрения я не мог прийти на прием к специалисту или получить рецепт на лекарство. Вдруг после года отменного ухода я снова стал обивать грязными сапогами пороги бюрократов в госпитале УДВ, встречаться с интернами в качестве временной меры и крутиться во вращающихся дверях «поставщиков медицинских услуг».

На то, чтобы найти постоянного лечащего врача, мне потребовалось два месяца, и чем дальше тянулась волокита, тем беспокойнее и агрессивнее я становился. Такой сложный курс медикаментозного лечения, как у меня, необходимо постоянно корректировать, потому что препараты взаимодействуют. Той осенью мое снотворное, «эмбиен», перестало помогать после года приема. На самом деле я почти уверен, что именно из-за него не мог заснуть, потому что, выпив его, я становился нервным. В первый месяц в Манхэттене я спал не больше двух часов. Другие лекарства подходили к концу, а так как у меня не было врача, который обновлял бы рецепты, я принимал по полтаблетки, чтобы растянуть подольше. Снова начались боль в спине, диарея, головокружение, неприятные воспоминания заполонили мой разум. То ли от недостатка сна, то ли от нехватки лекарств — точно не знаю — я стал галлюцинировать. Ночью смотрел из окна на знаменитую вентиляционную шахту, или искал новости в Интернете, или просто утомленно лежал в кровати с открытыми глазами, впервые с момента появления Вторника размышляя над тем, куда катится моя жизнь.

На этот раз я чувствовал себя иначе, потому что вдобавок к привычным симптомам я ощущал то, чего не испытывал с момента ссоры с отцом, — глубокое разочарование. В армии нас учили не желать неосуществимого. Важно понимать, на что ты способен как личность и что вы можете сделать как группа, и планировать соответственно. Перенапряжение из-за нереалистичных ожиданий может стать роковым — как для командующего, так и для его подразделения.

Переехав в Манхэттен, я не смог обуздать свои надежды. Я решил, что в Сансет-Парке достиг стабильного этапа, а когда не смог сохранить своего уровня комфортности — не то что повысить, как я надеялся! — я пал духом. Я был разочарован своей отчужденностью, постоянной тревогой, неспособностью присоединиться к студенческой жизни. Но еще сильнее я разочаровался в себе. Почему я не могу сдержать этих демонов? Почему не могу забыть о прошлом? Я знал ответ: я серьезно болен, и я ненавидел эту болезнь, так крепко вцепившуюся в меня. Но даже понимая все это, я не мог избавиться от разочарования. Каждый день терзал себя за то, что не соответствовал собственным ожиданиям.