Чтение онлайн

На повестке дня «Крым наш». Восторженное письмо от Женьки. Она, конечно, за Крым российский. Ну, понятно. С ее-то родословной. Особенно теперь, когда улицы наполнились факелами. «Хоть будет куда бежать, – пишет она мне, – когда любители факельных шествий и дивизии СС «Галичина» у нас в Харькове власть возьмут». Когда-то я любила читать Лешке Женькины письма: она весело и хорошо пишет. Когда-то… Как будто все это было в прошлой жизни. Той, которая была до майдановских костров. Сейчас Лешке лучше не читать того, что пишет Женька. И не пересказывать. Лучше вообще молчать.

Мы и молчим. Прикрывая это свое большое молчание маленькими разговорчиками о пятибалльном землетрясении в Марине дель Рей, от которого у Лешки танцевал рабочий столик; о белой акуле, напавшей на пловца в Манхэттен-бич; об очередном пожаре в лесах под Сан-Франциско. Мы молчим о главном – о том, что лед под нами трещит и что неведомая нам силища разбрасывает нас по разные стороны ледникового раскола. Посредине арктический провал. Леденящая бездна. Не то чтобы слов – даже крика в ней не услышишь.

Чтобы заполнить пустоту, чаще переписываюсь с Женькой. Перезваниваемся по скайпу. Она в восторге от смены государственных знамен в Крыму, от зеленых человечков, от предстоящего референдума, от России. В угрозы того, что в Крым не будут пускать, не верит. Женька решительна и оптимистична. «Поезда вернут! – кричит она в экран. – Или самолеты будут. Прилетай! Май в Крыму – прекрасно! Доедем до Мелитополя, оттуда электричками. Ну, придумаем что-то».

16 марта Женька в Крыму. Рапортует:

– Бабушки плакали, женщины шли с прическами и в нарядных платьях, звучала музыка – хиты девяностых, типа «на белом-белом покрывале января…», люди пели и танцевали. И вдруг до меня дошло!! Кристя, но ведь это же действительно была оккупация! А я не понимала этого, как-то казалось, что так и надо. Буду переезжать в Севастополь – город русской славы! Ой, я аж взвизгиваю…

2 марта Женька у российского консульства в Харькове:

– В консульство не дозвониться. Решила пойти сама. Толпа на улице – как в американское посольство в Москве в годы перестройки. Все по записи, довольно четко, но очередь!!! Ушла несолоно хлебавши, решила найти адвоката…

24 марта:

– Референдума у нас в Харькове, к сожалению, не предвидится пока. Люди выходят на площадь каждое воскресенье и чего-нибудь требуют. Из наших общих знакомых хожу только я. Остальные либо исходят ненавистью в фейсбуке, либо тихо радуются на кухнях.

Последнее Женькино письмо читаю 22 апреля. Она рассказывает об огромном антимайдановском митинге в Одессе и о том, что в Харькове «фашистов» заставили ползти на коленях сквозь строй. Я ничего не отвечаю на это письмо. Я очень люблю Женьку, но я не люблю, когда «сквозь строй». Я вообще никакой строй не люблю… Я не могу разделять этот восторг. Ненависть меня разрушает. У меня нет на нее сил. Я отключаюсь.

Включения в реальность происходят только в классные часы. Дело к концу семестра. Мы говорим со студентами о глобальном сетевом пространстве Мануэля Кастельса, о сетевой шизофрении Жиля Делеза и Феликса Гваттари, об обществе риска Ульрика Бека… Говорим о том, как легко потерять ориентацию в мире стратегических коммуникаций – где нет добра и зла, а есть стратегически сконструированные гибриды. Гибриды, мешающие разобраться: где друг, а где враг, где здравый смысл, а где шизофренические разлады.

Говорим о движениях за демократию. О том, что демократия – не обязательно ключ к гуманизму и экономическому успеху. О том, что Гитлер пришел к власти демократическим путем. О том, что экономического успеха азиатские «тигры» смогли добиться с помощью авторитарных правительств. О том, что любые реформы требуют эффективной исполнительной власти. О том, что такая власть невозможна в политически нестабильном государстве.

Говорим о злых революциях во имя добра. О парадоксе, заложенном в каждой из них. Об их глубинной тоталитарности – о том, что невозможно обустроить демократию, не считаясь с мнением тех, кто против революционных преобразований. Невозможно говорить о свободе, попирая свободу людей, противящихся новшествам и отстаивающих привычный уклад жизни. Невозможно говорить о равенстве и братстве, не считая за людей своих оппонентов и истребляя их – физически и морально.

Но если все это невозможно, как же можно улучшить жизнь? Сделать ее справедливее? Честнее? Когда наступает ночь, я беседую об этом с Паоло и Амирой – они слетаются ко мне на зажженные свечи. Я ставлю их у окна в знак того, что начинается другая реальность. Другое время. Время надежды. На то, что все еще может быть.

– Невозможно! Невозможно сделать общество справедливым в условиях капитализма! – Паоло картинно возлегает на огромных ветвях старинного дуба, и те обнимают его, сплетаясь в диковинное кресло.

– Согласна! – Вцепившись ручонками в веревочные поручни подвесной качели, Амира несется на мой ротанговый гамак, и ее черные волосы развеваются на ветру, как у ведьмы. – Долой капитализм! Долой неоколониализм! Диктатура освобожденных! Беспощадность по отношению к врагам!

Качели уносят Амиру на арьерсцену, и Паоло снова оказывается в свете софитов.

– Амира, какая диктатура? Перечитай Грамши! Только гегемония! Подавление ненасильственное – таким должен быть наш метод.

– Но почему обязательно подавление, Паоло? Разве нельзя сделать так, чтобы никого не подавлять? Помнишь Фрейда? Репрессированный всегда возвращается! Подавляя, мы только оттягиваем момент мести. Рано или поздно, все вернется! – Это я. Качаюсь в гамаке, скрестив ноги по Будде.

– Конечно, вернется! – веревочные качели снова летят на меня, но в них уже не Амирино сопрано. Качели неистово приближаются. Уклоняюсь от столкновения и немею. Настя. «Настенька!» – тяну руки к пролетающей мимо красоте. Хочу поздравить с днем рождения – 2 мая – но спотыкаюсь, вспомнив об огне. «Так ты жива??!» Гамак срывается с петель и взлетает вслед за Настей – к звездам.

– Конечно, жива! – голосом Снежной Королевы, растянуто и торжественно, провозглашает Анастасия. Хрустальный отзвук ее ледяного альта отдается звоном в каждом из окошек погруженного в вечный туман городка. Нас можно сжечь, но убить невозможно! Мы вернемся миллионами искорок и зажжем новые пожары. Мы все сгорим. Но потом начнется новая жизнь – после конца света.

Глаза Насти светятся огнем, и в них отражается алмазная решимость.

– Настя! – кричу я, пытаясь не отставать от ее полета. – Подожди, Настя! А разве нельзя так, чтобы не жечь друг друга??

– Чтобы не жечь??? – Снежная Королева хохочет, и дьявольские раскаты ее голосовых спазмов заполняют собой вселенную. – Поздно, Кристина!!! Слишком поздно!!!!

Настя хватает меня за руку, и мы летим. Летим, взмахивая красивыми лебедиными крыльями. Через океан. К черному морю. Туда, где выгорают звезды.