Чтение онлайн

— Да, да, мы должны вместе, — прокашлявшись, сказал директор, — наука и пресса — двигатель прогресса. Вместе, в одну точку.

— Статейку б надо поместить, — подсказал Каиров. — Рассказать о поисках. Мы теперь электроникой занялись — большие дела делаем. Нельзя же все чернить да чернить. Есть у нас и успехи.

— Какие, например? — спросил Женя точно простуженным голосом. Перед тем как зайти к директору, он побывал в совнархозе, прочел письмо Каирова о необходимости доделать прибор, познакомился с Кантышевым, Бритько, беседовал с Самариным. Он теперь знал, что никаких серьезных изменений в прибор вносить не будут, да они ему и не нужны. А понадобился он Каирову для того, чтобы внести его в отчеты лаборатории.

И многое другое узнал Сыч о лаборатории Каирова — такое, о чем, по его мнению, следовало написать в газету.

— Покажите ученых, — не унимался Каиров, — Есть у нас достойные товарищи. Мы вам назовем…

— Конечно, конечно, как не быть, — согласился Женя, поднявшись со стула. — Непременно напишем!..

Сыч подошел к директору, тепло простился с ним. Кивнул Каирову.

И уже затем, выбежав из института, корил себя за несдержанность. Вот так и всегда: к людям идет с тайной мыслью вести себя нейтрально, поступать, как дипломат: улыбаться и мило беседовать, а как встретится с человеком, который почему–либо ему не понравится — тотчас же закипит. Проклятый характер!..

А Каиров и Шатилов, проводив взглядом корреспондента, несколько минут сидели молча. Они не смотрели друг на друга — надо было собраться с мыслями.

Николай Васильевич хотел бы в эту минуту выложить перед Каировым все карты, рассказать, зачем приходил корреспондент, да жаль, проклятое сердце разгуляться не дает. Ведь скажи он рыжему черту, какую статейку готовит корреспондент, так тот его живого в гроб заколотит. А сказать бы хотелось. Так, мол, и так, уважаемый Борис Ильич, этот молодой–то белобрысенький да с блокнотиком — по твою душу приходил. У него в папочке ух какой материальчик лежит. И письмо от инженеров «Зеленодольской». Пишут о приборе Самарина, о том, какую важную работу выполняет прибор на шахте, как опасно горнякам оставаться без него. А корреспондент — паренек дошлый — все выяснил, везде побывал. И в техническом управлении был, видел там бумагу из института. Подписал ее Каиров. Нашел «дефекты» в приборе, обосновал, убедил снять его и направить ему, Каирову, на доработку. Знаем мы эти штуки! «Доработает», прибавит какую–нибудь кнопку, а потом начнет шуметь на всех собраниях: дескать, смотрите, какой прибор соорудила лаборатория шахтной автоматики!..

Хотел бы все это сказать Каирову Шатилов да еще ногой притопнуть: мол, институт позоришь, но нет, не выдержит сердце. Даже небольшого конфликта директор боялся. Выдвигал один за другим ящики письменного стола, а сам думал: как бы обойтись без неприятного разговора. Помог сам Борис Ильич, положив на стол командировочное предписание:

— В Москву хочу поехать. Не возражаете?..

— Ну что вы, Борис Ильич!

Директор подписал оба предписания — Каирову и Самарину.

1

Вы, молодой человек, даже представить не можете, какие последствия может иметь для нас поездка в Приморск!

— Нет, не представляю, — говорит Андрей. — Он сидит рядом с Каировым и смотрит в окно автобуса, мчащегося по степной проселочной дороге.

— А вот увидите, увидите, — продолжает Каиров, — Молите бога, чтоб рукопись академику понравилась. Вот тогда вы все и увидите.

Самарин поймал себя на мысли, что, отвечая Каирову, он говорил неправду. Разумеется, он хорошо представлял роль, которую мог сыграть академик в судьбе книги. Но Самарину эфемерной и несбыточной казалась сама идея книги. Машин, подобных СД-1, создается много, каждая из них описана в разных изданиях, но чтобы одному небольшому счетно–решающему устройству посвящалась книга?..

Впрочем, Самарин Каирову не мешал. Думал так: «Чем черт не шутит?»

Сошли с автобуса на перекрестке дорог в нескольких метрах от границы заповедника «Хомутовская степь». Отсюда до Приморска оставалось пройти пять–шесть километров, и Андрей бы с удовольствием пошел пешком, но Борис Ильич еще дорогой узнал о каких–то межколхозных автобусах, и вот теперь они ожидали этого самого автобуса.

— Молодцы селяне! Между колхозами автобусы пустили, — говорил Каиров, перебрасывая из одной руки в другую чемоданчик с дорожной поклажей.

Чемоданчик у него белый, в мелкую шашечку. Борис Ильич не хотел его пачкать. Андрей же поставил кожаный саквояж у дороги, а сам пошел к зеленой посадке, за которой начиналась знаменитая на юге Украины Хомутовская степь. По этой степи никогда не гуляли ни плуг, ни борона. В нетронутом виде она сохранилась потому, что в течение ста лет была табунной казачьей толокой Войска Донского.

Андрей перешагнул поднятый тракторным плугом вал–границу и ступил на девственную землю. Знойный август высушил траву, и она качалась, шурша будыльем. Кое–где на самых высоких стебельках светились синенькие цветочки. Степь была неровной, она как бы делилась на три части. Четырехсотгектаровая чаша кренилась к морю — туда, где по краю черной тучи огненным колесом катилось к горизонту солнце. Там и краски были другие: по мере удаления желтизна размывалась, а дальше, дальше, у самой черты горизонта, степь светилась позолоченной синевой, превращая и небо, и землю, и тучу в одно сплошное зарево.

Притаилось, спряталось от жары зверье. И только неугомонные цикады наполняли пространство ноющим тонким звоном.

Степь навевала мысли о мироздании, о людях, живших здесь в давно прошедшие времена. Грустная благость пьянила сознание; чудился перестук лошадиных копыт. Из края в край, помахивая кривыми клинками, неслись коротконогие всадники. Орлы кружили в небе.

— Андрей Фомич, быстрее! — кричит Каиров. — Автобус! — и скрывается за посадкой. За Каировым бежит Самарин.

В переоборудованном под автобус грузовике едут в Приморск.

— Степь–то какова! — кивнул на окно Самарин.

Каиров подался к окну. Солнце почти скатилось за тучи, и лишь вишнево пламенеющий край его обливал всеми красками радуги западную часть неба. По степи, словно морские волны, бежали темные полосы. Ветер налетал на них и гнал быстрее. По пути он расчесывал золотое многотравье; впрочем, тут же оставлял степную шевелюру и мчался вперед, удаляясь все дальше и дальше к морю.

Автобус въезжал в городок, расположенный на берегу Азовского моря.

2

На ночлег расположились у знакомого рыбака. Андрей собирался утром сходить в море за рыбой и потому рано лег спать. Борис Ильич бодрствовал; он ждал своего московского друга, за которым послали мальчика. Сидел в беседке, слушал шум моря.

— Хо, Боря, привет! — раздалось неожиданно в темноте. И тотчас из–за яблонь выскочил бойкий толстячок Роман Соловей, помощник академика. Каиров поднялся навстречу другу и чинно заключил его в объятья.

— Приехал–таки, рыжий черт. Говорят, зазнался, важным стал.

— Это кто же говорит? — полюбопытствовал Каиров.

— Москва слухом полнится.

— Это у тебя есть причины для зазнайства — ты в верхах обитаешь, в комитетах, а мы что ж — провинция… Надолго в Приморск?

— Дня три еще поживем. Старик хоть и слаб становится, а море, как и прежде, влечет его. Пока, говорит, ноги носят, к рыбакам ездить буду. И в море, говорит, ходить буду. Он ведь родился тут, в Приморске. И рыбаком был.

— Что ж мы насухую? — спохватился Каиров. Я мигом за бутылочкой.