Чтение онлайн

— Это действительно ошибка конструкторов, — согласился Панюшкин, — и… наша с Кругловским.

Александров улыбнулся: ну вот, парень становится все лучше и лучше. И нажал на кнопку тормозного устройства воздушных винтов.

И сейчас же, как только на щите зажглась красная лампочка — сигнал о том, что винты начали вращаться, — гондола рванулась вперед и вверх. Взглянув в окно, Александров увидел, как гигантский баллон СЭС как бы «присел» на хвостовую часть.

Но уже через полминуты относительное положение баллона и гондолы стало нормальным.

— Сообщаю на землю. Даем ток! — торжественно сказал Панюшкин, и Александров услышал в телефоне щелчок, означавший, что связь переключается.

Сила ветра на высоте, где начались испытания, была довольно значительна. Воздушные струи неслись со скоростью около двадцати метров в секунду. На море такой ветер назвали бы штормовым. Здесь же, почти у верхней границы тропосферы, благодаря малой плотности воздуха он не обладал той энергией, как у поверхности земли. И все же индикаторы на щите управления показали, что ветрогенератор развил мощность почти в 70 киловатт.

«Вполне хорошо, — подумал Александров. — Хотя я и не электрик, но возьму на себя смелость предположить, что когда мы заберемся повыше, в зону ветров еще большей силы, дадим свыше ста киловатт. Для опытной системы лучшего и желать нечего».

Вскоре Панюшкин снова подключил шлемофон к линии связи со своим товарищем и возбужденно передал Александрову, что академик Никольский от имени всех собравшихся на опытной станции поздравил экипаж СЭС с успешным началом испытаний.

Затем Панюшкин сказал:

— Вы ведь почти не отдохнули с дороги. Садитесь в свое кресло, откиньте его спинку — она откидывается — и поспите часа три. А я буду нести вахту. Затем мы поднимемся еще… так сказать, на ступеньку повыше, и тогда вахту я передам вам.

Уравновешенная на восьмикилометровой высоте, система устойчиво держалась в сильном, но равномерном ветровом потоке. Гондола ее лишь ритмично «рыскала» то вправо, то влево и чуть вибрировала. Монотонно жужжал генератор. Посвистывали винты и ветер в такелаже. Одним словом, все шло хорошо.

«Почему бы действительно не поспать часок-другой? Ведь нам предстоит быть в воздухе еще по крайней мере до утра», подумал Александров и согласился с предложением Панюшкина.

Заснул он сразу, как только закрыл глаза.

…Александрова разбудил сильный толчок и ощущение большого неудобства: кто-то переворачивал его вверх ногами. Он инстинктивно сделал попытку выпрямиться и открыл глаза. В окне почему-то над ним темнело черно-серое небо, усыпанное двигающимися звездами.

В шлемофоне раздался хриплый голос Панюшкина:

«Вихревой поток. Стропы. Меня уш…»

Гондола снова резко повернулась. Непреодолимая сила выкинула Александрова из кресла, и он с силой ударился головой о шкафчик для кислородных приборов.

В тот же момент он услышал, что к вою ветра в такелаже присоединился треск рвущихся строп, скрежет металла, звон стекла разбивающихся приборов. Сквозь туман, вдруг надвинувшийся на глаза, пилот увидел, как высотомер вылетел из гнезда на панели, а Панюшкин, беспомощно вскинув руками, мешком свалился за кресло. Гондола накренилась, и борт ее стал полом.

«Вихревой поток? Оболочка может не выдержать… Ох, как закручивает! Надо немедленно отцепляться, — понеслись тревожные мысли в мозгу воздухоплавателя. — Немедленно».

— Панюшкин! — крикнул он. — Панюшкин!

Первый пилот не ответил.

Гондола опять начала круто поворачиваться. Тогда, уцепившись за кресло, Александров постарался встать. Его бросило к другой стенке и чем-то сильно ударило в спину. Окно оказалось под ним, и в нем светились яркие, розовые в лучах заходящего солнца, перистые облака.

Превозмогая боль и страшную слабость, охватившую тело, Александров все же снова приподнялся, дотянулся рукой до красного кольца механизма отцепления и рванул его.

Сразу, как по волшебству, стих вой ветра и прекратилась страшная качка. Гигантский аэростат, освобожденный от троса, рванулся вверх и одновременно свободно понесся по ветру.

Стремительный подъем вызвал резкое расширение газа в оболочке. Часть его со свистом вырывалась через предохранительный клапан. Не будь этого клапана, оболочку разорвало бы сразу.

«Теперь надо затормозить подъем — выпустить побольше газа. Иначе унесет очень высоко, — подумал Александров. — Но где же клапанная веревка?»

Но в этот момент сознание оставило его.

Две сороки, спугнутые кем-то с кустов, точно ныряя по волнам, пролетели мимо ветряков.

— Посмотрите, Леночка, как они рулят хвостами, — сказал Терехов. — Вот сейчас они собираются садиться… Опускают хвосты… Почти у всех лесных птиц хвосты длинные. Это потому, что таким птицам приходится часто лавировать во время полета между стволами деревьев и ветками.

Лена Павленко с удивлением и укоризной поглядела на Терехова:

«О чем он думает. Такой праздник для него, такая победа: СЭС дала ток. Правда, в порядке пробы. Но ведь это не важно. Важно, что идея подтвердилась на опыте. Только о нем и надо сейчас говорить. А он… Пришел к своим старым «ТТ»… Сияющий, правда, счастливый. А говорит о чем? Сначала о том, как он доволен, что я хорошо работаю. Подумаешь, работа — наблюдать вместе с техником за австоянием автоматов. Потом о Трубокурове — какой он умный и талантливый. И вдруг… о сорочьих хвостах! — Лена Павленко передернула плечами. — Чудак он, Михаил Иванович! А может быть, просто легкомысленный и к тому же сухой человек?»

Подумав так, Лена почувствовала, как погасла радость, охватившая ее, когда полчаса назад она увидела Терехова, вприпрыжку бежавшего к ветросиловым установкам, к «хозяйству инженера Павленко», как говорили на станции.

— Посмотрите, Леночка… — снова заговорил Терехов, взмахнув рукой. — Посмотрите, как они уселись на провод. Обе головами против ветра. И так все птицы. Они обязательно садятся головами против ветра, иначе им трудно было бы удержаться на сучках. И взлетать было бы труднее.