Чтение онлайн

— Отдадим Зыбкину под суд, это дело простое. Завтра доярки от карбамидовой подкормки откажутся. Надои вниз. Корма, сам знаешь, какие у нас, слезы, а не корма — в прошлом году засухой унесло. Это одно. И человека погубим ни за понюшку табаку. Погубим или не погубим? — и посмотрел на Семена Семеновича.

— Прямо Соломон, Иван Михайлович, — облегченно улыбнулся Беспалов. — Прямо на обе лопатки меня положил. Сдаюсь.

— Не хвали, не хвали, нельзя тебе меня хвалить в присутствии товарища Ивина, боже упаси!

А у Ивина сердце ныло от этого разговора, ему казалось, что лицо пылает и оба собеседника это видят, хотя ничего они не видели да и видеть не могли — просто Ивин сильнее обычного хмурился и все. Последние слова Медведева вернули ему душевное спокойствие, словно камень упал с груди. Теперь можно подать голос.

— Иван Михайлович, — встрял он в разговор, — вот ты раскритиковал его, — он кивнул на Беспалова, — а сам-то как думаешь поступить?

— Как? — задумался Медведев. — В том и трагедия, что не знаю. Так оставить «ЧП» нельзя, это может повлечь за собой более тяжелые последствия. Колесо! Еще помощник такой — под суд требует отдать. Голову потерять можно.

— Коли так — посоветуйся с доярками, хуже от этого, я полагаю, не будет, — предложил Олег Павлович.

— А что? Тебя устроит?

— Почему меня? — насторожился Олег Павлович, но, уловив в глазах Медведева задорную искорку, понял, что директор хочет поймать его на слове, и настроился на насмешливый лад. — Меня-то устроит, а вот если Грайский нагрянет, тогда что?

— Ты что видел его?

— Вот здорово! Да он же весь твой совхоз поперек объехал, а ты и не знаешь.

— Дела-а…

— Так что воля твоя: хочешь принимай совет, а хочешь… я не требую.

— Не требуешь, но не ушел, пока все не выпытал.

— Я не выпытывал.

— Над душой стоял — это что, не выпытывал?

— Выпытывал, выпытывал, — засмеялся Олег Павлович. Беспалов перед уходом спросил:

— Петр Иванович в самом деле здесь?

— Здесь, здесь, — засмеялся Ивин. — Он вас найдет, не беспокойтесь.

Когда Беспалов ушел, Медведев поднялся и зашагал по кабинету. Под ним скрипнула половица, он остановился, встал на нее еще раз, скрип повторился.

— Расхлябалась, — сказал Медведев. — Надо будет Веньке-плотнику сказать — пусть наладит. — И к Ивину: — Слушай, Олег Павлович, давно хочу тебя попросить и забываю. Деликатное одно дельце есть. Помоги, если можешь.

Пододвинул стул, сел рядом с инструктором.

— Бабку Медведиху знаешь?

— Сам к ней на квартиру поставил.

— Героическая старуха, скажу тебе. Другая на ее месте давно бы загнулась, а эта держится, да еще и с достоинством. Верно?

— Да, пожалуй.

— Не верит, что Гришка — дезертир, насмерть убеждена старуха, что порядочный он парень. Как-то говорила: «Мне умирать никак нельзя, Иван Михайлович, про сына хочу доброе услышать, чтоб люди при мне это же слышали. Тогда и на покой можно». Откровенно, я тоже не верю, будто Гришка удрал с поля боя. Я его хорошо знал, ну, как самого себя.

— Дружили?

— Он на год моложе был, мне вот сорок три, а ему было бы сорок два. Недавно Люська, старшая моя, сует «Пионерскую правду» и говорит: тут про Медведева какого-то пишут. Может, из нашей деревни. Прочитал, и хотя много на свете Медведевых, чует сердце — Гришка это.

— Что там написано?

— Пионеры нашли патрон от противотанкового ружья, в патроне записку: «Товарищи погибли, осталась последняя граната, прощайте, погибаю, но не сдаюсь. Медведев». Какой Медведев? Медведихе ничего не говорю, и ты пока не говори, не надо.

— Не скажу.

— Попроси военкома, пусть запросит кого следует. Какой-то он у нас бурбон. Попросил однажды, еще до заметки в газете, он же меня и отчитал: будем мы за каждого дезертира ходатайствовать, что у нас других дел нет? И понес. Тебя послушается.

— Обязательно попрошу, Иван Михайлович.

— Вот и лады. Договорились. Значит, завтра уезжаешь? Пока, счастливо. А я еще поработаю.

Медведев встал, попрощался с Ивиным и включил настольную лампу.

Олег Павлович заторопился на квартиру. Если бы записку писал Гришка, легче было бы Медведихе. И хотя нельзя его вернуть, зато никто бы не сказал, что он изменил Родине, предал товарищей в тяжелом бою.

Ивин проснулся рано, но вставать не спешил. Первый рейсовый автобус из Медведевки выходит в половине девятого. Можно, конечно, попросить у Ивана Михайловича машину, но после вчерашнего разговора не хотелось.

Олег Павлович лежал с закрытыми глазами, но чувствовал, что погода испортилась. Обычно в этот час в окошки робко проникают красноватые лучи раннего солнца, мозаикой ложатся на домотканые половики. Тогда в воздухе виснет легкая теплота. Тело, отдохнувшее за ночь, нежится в ласковом и веселом тепле солнечных лучей. Сегодня этого не было.

На кухне слышались шаркающие шаги хозяйки, она удивительно рано встает, непонятно даже, когда спит. Он уедет, и она снова целыми неделями не будет заглядывать в горницу — одной хватало и кухни. О чем думает целыми днями? Какие мысли тревожат ее? Живет надеждой, что когда-нибудь восстановят доброе имя сына. Питается надежда, вероятнее всего, воспоминаниями. Может, вспоминает давние-давние времена, когда этот дом не был пустым и она сама еще была молода и муж был жив. Он помер перед войной — лег спать и не проснулся. Может, вспоминает Гришку маленьким, еще когда делал первые робкие шаги от старенькой табуретки до матери, которая звала к себе, протягивая добрую руку. И тогда на руках еще не вздулись вены, как сейчас. Она видела его первые шаги, но не видела, какими были последние. Кто бы ей рассказал, какие же это были шаги. И расскажут ли при жизни, ведь вечно жить она не будет, а люди не всегда торопятся разгадывать чужие тайны.

Мысли текут неторопливые, а тело нежится в теплой глубине постели. Спешить сегодня некуда.

Но понежиться Ивину не дали. Пришел Беспалов — вот уж кого не ждал. Пока Олег Павлович умывался и одевался, Беспалов сидел на кухне и рассматривал ногти холеных рук. Около сорока лет прожил человек и не определил себя в жизни. Начинал учиться на ветеринара и бросил, работал животноводом до Зыбкина Никиты и жаловался — не по душе работа. Избрали секретарем партийной организации — и тут ни рыба ни мясо. Руки вот холеные. Давно лопаты не держали, баранку не крутили, молотком или топором не орудовали. Ничего человек за всю жизнь не создал, ничему не научился, а вот жил! Даже руководил. Чего это он сюда пришел? Олег Павлович, застегивая ворот рубашки, спросил:

— По делу?

— Да так, поговорить бы, — отозвался Семен Семенович. — По вчерашнему делу. Ждал в конторе, да Лепестинья сказала, что уезжаете.

— Это о чем? — Ивин сел рядом с ним, поглядел на него сбоку. Черт возьми, ресницы длинные, красивые, края кверху отгибаются, а глаза вот пустоватые.

— Я ведь почему сказал — под суд Зыбкину отдать? Для острастки, чтоб другим неповадно было.

— Что ж вы мнение свое не отстаивали?

— Вот-вот, из-за этого я и решил поговорить с вами. Тяжелый Медведев человек, трудно с ним. То вот такой добренький, то кричит, аж стены качаются.