Чтение онлайн

Но даже если бы Осокин и сумел незаметно передать Коновалову флэш-карту или какой-то другой носитель, то связной, дотронувшись до него, отравился бы точно так же как Катя, и через пару часов оказался в какой-нибудь больнице. Оставить закладку между первым и вторым приездом туристов-связников Осокин не мог – за это время он не был ни в музее, ни в ресторане. Значит, русские туристы улетели ни с чем, и мемуары Маевского находились где-то здесь в Мэтфилде! Если только Осокин не уничтожил их вместе со своим ноутбуком…

Глава 5. Андрей Осокин, Афганистан.

Ни в детстве, ни в юности Андрей Осокин ни сном, ни духом не помышлял стать разведчиком. Как и многие другие, он попал в эту профессию совершенно случайно. Молодому Осокину казалось, что будущих нелегалов с детства выращивают в каких-то специальных инкубаторах, где буквально с пелёнок прививают зарубежную ментальность, учат говорить и мыслить исключительно на иностранном языке, умело шифроваться, пользоваться различными шпионскими гаджетами и запоминать наизусть огромные массивы информации. Андрей же в раннем детстве сначала хотел стать крановщиком, а потом последовательно: экскаваторщиком, пожарным и милиционером. А в восемь лет, казалось, окончательно, выбрал романтичную профессию археолога. Но тут ему совершенно случайно попалась учебная брошюра с рассказом Артура Конан-Дойла “Пляшущие человечки” на английском языке. Кривляющиеся фигурки заинтриговали мальчика. Он нашёл в домашней библиотеке англо-русский словарь и несколько вечеров, вместо того чтобы делать уроки, переводил увлекательный детектив и записывал его в отдельную тетрадку. Эта работа так захватила мальчика, что он окончательно и бесповоротно решил стать переводчиком. Адаптированные для школьников брошюры на английском языке продавались в Доме педагогической книги, и к пятому классу, когда в школе начинают изучать иностранные языки, Андрюша Осокин уже перевёл несколько рассказов Конан-Дойла, Джека Лондона и О Генри и владел английским на базовом уровне. Параллельно он стал учить и немецкий язык, а в старших классах увлёкся экзотической восточной культурой. Осокин даже раздобыл редкостные словари фарси и хинди, но самостоятельно освоить эти сложные языки было нереально, а найти квалифицированных преподавателей найти было невозможно. Впрочем, кое-что он всё же усвоил.

После школы Осокин, ничуть не сомневаясь, что поступит с первого раза, подал документы в институт иностранных языков имени Мориса Тореза. Однако изучая английский, немецкий, хинди и фарси, он совершенно забыл про русский, и получив за сочинение трояк, недобрал один балл и осенью отправился в армию. На призывной комиссии Осокин сам попросил отправить его куда-нибудь на юг, мотивировав это желание базовым знанием индийского и персидского языков. В результате он попал на погранзаставу в Таджикистане, где его начальное знание фарси и хинди оказалось абсолютно ненужным. Но Осокин и здесь нашёл применение своим лингвистическим способностям – он стал изучать таджикский язык и за два года изрядно в этом преуспел. Начальник погранзаставы, видя неуёмную тягу своего подчинённого к иностранным языкам, посоветовал ему после дембеля поступать в Военный институт Министерства обороны. Понимая, что после армии в Мориса Тореза ему уже не попасть, Осокин согласился и, получив блестящие характеристики и рекомендации, направился на факультет военных переводчиков. Правда, здесь его постигло неожиданное разочарование. И Иран и Индия считались очень привлекательными местами для прохождения службы, поэтому специализироваться на фарси и хинди без какой-либо протекции было невозможно. Никаких влиятельных покровителей у Осокина не было и ему достались языки Афганистана – пушту и дари. Впрочем, это не разочаровало молодого человека – он был безмерно рад тому, что без особых проблем поступил на престижный факультет, и будет заниматься любимым делом.

Окончив с отличием институт, Осокин получил направление на военный аэродром в узбекском Термезе, и через год вместе с ограниченным контингентом Советских войск попал в Афганистан. Предполагалось, что эта экстренное вторжение предотвратит разгоравшуюся в стране гражданскую войну, но оно только подлило масла в огонь. Сначала местные жители встречали советских воинов едва ли не с цветами и видели в них освободителей от кровавой диктатуры Хафизуллы Амина, но благоприятная ситуация очень быстро изменилась. Сменивший Амина Бабрак Кармаль оказался ничем не лучше своего предшественника и при поддержке советской армии развернул широкомасштабную войну против исламской оппозиции. Шурави (советские военнослужащие) в глазах большинства местных жителей очень быстро превратились из желанных освободителей в ненавистных оккупантов.

Андрей Осокин три года прослужил переводчиком в разведуправлении в Кабуле. Он участвовал в допросах пленных душманов, писал протоколы и переводил документы. а потом был отозван в Москву на переподготовку в учебном центре ГРУ. Окончив годичные курсы, он вернулся в Афганистан и под легендой врача-инфекциониста отправился в отдалённый кишлак Фарум на афгано-пакистанской границе. Кишлак находился в горной долине у заброшенной дороги, когда-то входившей в состав Великого шёлкового пути. После прокладки современной трассы Кандагар-Кветта, старинная дорога, проходившая через опасные перевалы и ущелья, потеряла свою значимость и пришла в упадок. Новую жизнь в неё вдохнула афганская война. По древней дороге вместо шёлка и специй потекли оружие и боеприпасы для афганских моджахедов. Советским войскам стоило немалых усилий взять под свой контроль этот стратегически важный путь и закрыть его мощным блокпостом на выходе из узкого как бутылочное горлышко Южно-Какарского ущелья. После этой радикальной меры поток оружия текущий из Пакистана сократился, но не иссяк. Караваны тропили в горах новые обходные пути, и в этом им активно помогали местные проводники, а сотрудники местного Царандоя ( военной полиции) только беспомощно разводили руками – мол, за всеми жителями не уследишь. Выполняя не только полицейские, но и пограничные функции, бойцы регулярно отправлялись в засады и рейды, но не находили в горах никого кроме пастухов. Со временем появилось небезосновательное подозрение, что Фарумский Царандой ведёт двойную игру и сам способствует безопасному прохождению караванов, но поймать двурушников за руку никак не удавалось. С целью разведки из Кандагара в Фарум регулярно направляли новых сотрудников, но те, то ли делали вид, то ли действительно ничего подозрительного не обнаруживали. Несколько с трудом завербованных секретных агентов из числа местных крестьян тоже клялись Аллахом, что в кишлаке нет ни одного душманского пособника. А тем временем караваны с оружием, несмотря на тщательно разработанный план “Завеса”, ловко обходили расставленные засады и текли через горные перевалы, словно вода через решето.

Фарум был довольно крупный и кишлак, имевший статус районного центра. В нём было более пятисот дворов, около семи тысяч жителей, две мечети, четыре чайханы, десяток магазинчиков, Народный совет, поселковая администрация, почтовое отделение, участок Царандоя, начальная школа и заброшенный медпункт. Когда-то в Фаруме работал присланный из Кандагара фельдшер, но во время активных боевых действий он то ли погиб, то ли попал в плен к душманам, и с тех пор здание медпункта пустовало, а местных жителей как встарь лечили знахари-травники. Осокин появился в кишлаке под эгидой государственной программы по борьбе с инфекционными заболеваниями. Вместе с ним в качестве медсестры прибыла Елена Полухина. На самом деле, несмотря на свой довольно молодой возраст, она была опытным врачом-инфекционистом, сразу после института попавшим на работу в Среднюю Азию. В разведцентре Осокин получил навыки оказания первой медицинской помощи и прослушал курс лекций об инфекционных заболеваниях, но никаких практических навыков диагностики и лечения он, естественно, не имел. Восполнить этот пробел должна была Полухина. Вероятность того, что Осокин, проработавший три года в Кабуле, встретит в этом захолустье кого-нибудь из ненужных знакомых, была невелика, но на всякий случай он отпустил себе бороду и переоделся в местную одежду: рубаху-перухан, жилетку-васкат и шапочку-паколь. Единственное чего не смог напялить на себя Осокин это изар – необъятные пуштунские штаны, ширина которых намного превышает длину. Вместо них он оставил себе классические потёртые джинсы. Полухина, чтобы не привлекать к себе нездорового мужского интереса тоже переоблачилась согласно местным традициям в шаровары, длинную рубашку и хиджаб. Теперь советских медиков отличали от местных жителей только белые халаты, накинутые поверх традиционной одежды. К их приезду был восстановлен и отремонтирован разрушенный медпункт: приёмная, рабочий кабинет, две спальни, кухня, погреб и кладовая. Почищен колодец, восстановлены летний душ и уличный туалет. По местным меркам это было весьма комфортное и презентабельное жильё. Для передвижения по кишлаку и его окрестностям Осокин и Полухина ещё в Кандагаре предусмотрительно купили себе по велосипеду. В условиях местной жары это был не самый лучший вид транспорта, но ходить пешком тоже было нелегко, а содержание ишаков они посчитали слишком обременительным.

Обосновавшись на новом месте, новоявленные медики расклеили по всему кишлаку приглашения на прививки от гепатита, тифа, дифтерии, ветряной оспы и других инфекционных болезней. В первые три дня на вакцинацию в полном составе явились законопослушные работники поселковай администрации и другие госслужащие, а так же рота местного Царандоя – все семьдесят пять человек во главе со своим командиром капитаном Раджибом. Однако потом наступило затишье – ни на четвёртый, ни на пятый день, ни один дехканин не переступил порог медпункта. На шестой день, Осокин и Полухина, взяв с собой чемоданчики со шприцами и ампулами, сами отправились по домам. Никто из местных жителей не горел желанием добровольно прививаться, а тем более впускать русских докторов в своё жилище, но автомат сопровождавшего их бойца Царандоя работал лучше любой отмычки. Он заставлял местных жителей не только отворять двери, но и добровольно оголять плечи, животы и ягодицы. Осокин прививал мужчин и юношей, Полухина – женщин, девушек и детей. По легенде они ни слова не понимали на пуштунском языке, и поэтому врачей кроме сотрудника Царандоя сопровождал переводчик – единственный учитель местной школы и племянник главы районной администрации. Он четыре года отучился в Кандагарском университете, худо-бедно разговаривал по-русски и тактично сглаживал излишне крепкие выражения мнимых медиков. Осокин, прекрасно понимавший местную речь, внимательно прислушивался к разговорам и присматривался к интерьерам, однако ничего подозрительного кроме тихой ругани в адрес шурави и старых охотничьих ружей на стенах не услышал и не увидел. Словом, этот своеобразный подомовой обход кишлака никаких существенных результатов, кроме поверхностного знакомства с территорией, не дал.

Проникнуть в замкнутый мир местных жителей оказалось практически невозможно, к тому же начальник Царандоя капитан Раджиб для охраны советских медиков выставил у медпункта круглосуточный пост. А точнее, установил за ними неусыпное наблюдение. Охранник-соглядатай не только постоянно сидел во дворе или в приёмной, но и сопровождал чужаков при всех их передвижениях по кишлаку. Впрочем, передвигаться здесь было особо некуда. Местные жители сами в медпункт практически не заглядывали и вызывали врача только когда оказывались при смерти. Не будучи опытным диагностом, и не проведя необходимых анализов, точно определить от какой именно хвори загибается человек, было невозможно, и Осокин выдавал всем одни и то же: лекарства: аспирин, анальгин, а в придачу ним активированный уголь. Иногда, по совету осторожной Полухиной, он добавлял хинин от возможной малярии. Как ни удивительно, но в большинстве случаев этот нехитрый лечебный комплекс срабатывал, и умирающий дехканин через несколько дней живой и здоровый появлялся на пороге медпункта с корзинкой гостинцев. Как правило, это были пресные лепёшки, каймак, варенье, сушёные и свежие овощи и фрукты. Но ни Осокин, ни тем более Полухина не рисковали дегустировать дары, принесённые человеком, едва вылечившимся то ли от дизентерии, то ли от брюшного тифа, и отдавали их своему дежурному охраннику. Чаще других, особенно ночью, на посту у медпункта стоял молодой боец по имени Халид с грустными и не по возрасту усталыми глазами. Осокин видел в этом своеобразное проявление местной дедовщины, но переводчик-учитель пояснил, что Халид пятый – самый младший сын в своей семье и ему нечем заплатить калым: выкуп за невесту. А так как он не женат, то и спешить ему не к кому. Именно поэтому Халида регулярно ставят на ночные дежурства. Впрочем, боец этим не сильно тяготился – ночью он крепко спал на кушетке в приёмной, а днём, собирая деньги на калым, за дополнительную оплату отсиживал вторую смену в медпункте или с другими бойцами отправлялся на патрулирование предгорий.

Надеясь услышать хоть какую-нибудь полезную информацию, Осокин по несколько раз посетил все четыре местные чайханы. Согласно легенде он владел пуштунским языком только а пределах армейского разговорника, однако и без того немногословные дехкане при появлении русского доктора настороженно замолкали. А после того, как услужливый чайханщик усаживал его на самое почётное гостевое место напротив входа, и вовсе вежливо покидали заведение.

Маясь от скуки и не зная, как подступиться к поставленной перед ним задаче, Осокин вспомнил про рыбалку. Это хобби появилось у него ещё во время службы в Таджикистане. Там на глухой горной заставе рыбалка в стремительной местной речке была единственным развлечением. Кишлак Фарум располагался в небольшой долине между рекой Гамбаль и старинной дорогой – давно заброшенным участком Великого Шёлкового пути. За дорогой поднимались предгорья хребта Тоба-Какар, где на альпийских лугах местные жители пасли свой скот и потаёнными тропами проходили оружейные караваны. А на левом плодородном берегу реки Гамбаль находились поля и огороды, в которых дехкане выращивали пшеницу, кукурузу, овощи и всякую зелень. А ещё дальше на южном краю долины находилась нетронутая целина, заросшая дикой коноплёй и опийным маком. Именно эти самостийные посевы были основным источником доходов местных жителей. Ночные караваны, везущие моджахедам оружие и боеприпасы, возвращались в Пакистан с приобретённой в долине марихуаной и опиумом-сырцом. Благодаря проникающим с юга индийским муссонам, дожди в долине не были редкостью, и урожай вырастал отменный. Благодаря тем же муссонам и обильно тающим ледникам речка Гамбаль не пересыхала даже в самое знойное лето. Начинаясь где-то на недоступных горных вершинах, она причудливо петляла по Южно-Какарскому ущелью и вырывалась в долину шумным искрящимся водопадом. За тысячи лет водопад размыл под скалой кристально чистое, всегда холодное озеро, в котором водились форель, щука, голавль, вездесущие караси и другая мелочь. Именно туда, привязав к велосипедной раме нахлыстовую и пару поплавковых удочек, отправлялся на рыбалку Осокин. От кишлака до озера было почти пять километров, и он выезжал на своём велосипеде ещё затемно, когда дежуривший в медпункте Халид, спал в приёмной крепким молодым сном. Проснувшись, и не обнаружив в спальне доктора, а в чулане удочек, боец тоже садился на велосипед и изо всех сил крутил педали в сторону озера.

–Андрей, стоп! Нельзя! Опасно!– выкладывал он почти весь свой запас русских слов и, не зная, что Осокин прекрасно владеет пуштунским, добавлял несколько нелестных эпитетов в адрес тупого и непослушного шурави.

Осокин извинительно разводил руками и жестом предлагал Халиду следить за донными удочками, пока он, зайдя по колено в холодную воду, будет ловить рыбу внахлёст. На самом деле рыбалка на озере никакой опасности не представляла – выше по течению реки находился мощный советский блокпост, наглухо заткнувший узкую горловину Южно-Какарского ущелья, по другую сторону которого находился опасный и враждебный Пакистан. Формально ущелье являлось афганской территорией, но ни Царандой, ни советские бойцы туда не заходили, справедливо опасаясь возможной засады. Предостерегающим напоминанием о единственном неудачным рейде в сторону границы были несколько сгоревших БТРов и танков, навечно застрявших посередине злополучного ущелья. С блокпоста и озеро, и водопад были видны как на ладони, и Осокин чувствовал себя здесь в полной безопасности. К тому же по утрам сюда выходили порыбачить советские бойцы, и он мог свободно пообщаться с соотечественниками. Поймав несколько форелей, а если повезёт то и головля со щукой, Осокин по надвигающейся жаре отправлялся обратно. Халид, забрав пойманных на поплавковую удочку карасей, ехал следом и на чём свет стоит костерил русского доктора за этот абсолютно бессмысленный по его мнению утренний вояж. Местные жители никогда не ездили на озеро и не ловили рыбу на удочку, считая это пустой тратой времени. Они поочерёдно ставили сети возле своего кишлака и получали богатый улов без излишних напрягов.

Утренние поездки на озеро и тот факт, что у Халида нет денег на выкуп за невесту, натолкнули Осокина на мысль о старой как мир шпионской провокации, и однажды он предложил Полухиной отправиться вместе с ним на рыбалку. Та состроила удивлённые глаза и категорично заявила, что не намерена ни свет, ни заря тащится за пять километров ради такого сомнительного удовольствия. Тогда Осокин принялся красочно расписывать ей неповторимые пейзажи горного водопада и прохладу кристально чистого озера. Полухина, как профессиональный инфекционист, опасалась плавать возле кишлака в реке, которая протекая по глубокому глинистому руслу, насыщалась мутной коричневой взвесью и, вероятно, содержала различные бактерии. Перспектива искупаться в прозрачной горной воде перевесила всевозможные дорожные неудобства, и она согласилась. Ради своей любившей поспать напарницы Осокин отсрочил выезд почти на два часа, и медики сели на велосипеды, когда медное афганское солнце уже поднялось над снежными вершинами Тоба-Какара. Проснувшийся к этому времени Халид, привычно ругаясь, направился следом за ними. Когда велосипедисты добрались до озера, пот с них стекал в три ручья.