Покупатели мечты
Шрифт:
Мэр произнес эти слова с глубоким вздохом, не обращая внимания на взгляды и перешептывания присутствующих. Теперь я понимаю, почему у него всегда припрятано что-нибудь пожевать. Голод прошел. У меня появилось чувство вины за то, что я их критиковал. Те, кто стоял ближе к ним, тоже плакали. Некоторые похлопывали их по плечам. Учитель расчувствовался. Однако, несмотря на то что все были тронуты их историями, этих двоих неисправимых занесло. Они снова стали теми, кем и были.
Краснобай, узнав о драме Мэра, поправился:
— Дорогой Мэр, в этом шоу есть много слез. Нам только остается залить глаза.
Мэр согласился:
— Да, Краснобай, это лоно общества слишком грустное. Пойдем, выпьем по чуть-чуть.
Профессор Журема[1], которая была еще одной ученицей Учителя, пожилая преподавательница, терпеливая и интеллигентная, и Моника, бывшая модель, которая тоже входила в группу, услышав эти глупости, одновременно закашлялись, стараясь заглушить их слова. Я тоже присоединился к этому хору. Мы были самыми благоразумными из учеников.
Я не мог охарактеризовать этих друзей. Всегда, когда они удачно начинали, все заканчивалось тем, что достигнутый результат просто рассеивался. Вместо того чтобы обеспечить себе победу, они утрачивали занятые позиции. Тем не менее, пока мы старались заглушить их реплики, присутствующие оживились: им понравилась такая обстановка. Адвокаты, судьи и прокуроры сошли с вершины размышлений о существовании до юмора пивной.
Профессор Журема, все еще кашляя, взяла свою палку и толкнула в шею Бартоломеу.
— Бартоломеу, с закрытым ртом вы незаменимы, — сказала она свою знаменитую фразу.
Эксперт Краснобай лишний раз прибегнул к своей бессовестности, чтобы взять верх.
— Успокойтесь, люди. Я не хотел сказать, что нужно залить глаза кашасой[2], водкой или виски, а философией, мудростью, идеями.
Вдохновляя бессовестность Бартоломеу, Барнабе, словно политик в разгаре выборной кампании, забыл о своем горьком прошлом, посмотрел на стоявших перед ним людей и подобно политику-всезнайке заговорил:
— Да, почтеннейшие друзья этого необыкновенного Федерального собрания! Перед слезами, которые вы проливаете в этом очень коротком экзистенциальном шоу, нам следует восхищаться мудростью Иисуса Христа, Конфуция, Святого Августина, Руссо, Огюста Конта. — И, посмотрев в мою сторону, как будто бы он хотел пригвоздить меня, договорил: — И великого императора Юлия Цезаря.
Люди, занимающиеся законами, яростно зааплодировали ему. Пока Мэр перечислял имена этих мыслителей, я отозвал образованного профессора Журему в сторону и шепнул ей, едва сдерживая свое негодование:
— Профессор, я нахожу, что они никогда не прочитали ни одной книги и перечисляют этих исторических персонажей только для того, чтобы впечатлить присутствующих.
Соглашаясь со мной, Журема утвердительно кивнула, как бы желая сказать мне: «Мир состоит из экспертов. Они выросли одинокими».
Мне было особенно неудобно, когда Барнабе называл предпоследнее имя, имя Огюста Конта, основателя той области социологии, в которой я являюсь специалистом. Пока я там занимался своими делами, Бартоломеу состязался с Барнабе и осмелился сказать адвокатам следующие слова:
— Дорогой Мэр и уважаемые адвокаты, мы не можем забывать о Монтескье и его великой книге «Дух законов».
Некоторые юристы знали, кто такой Монтескье, это было из их области. Услышав это замечание, они зааплодировали двум оборванцам с еще большим энтузиазмом. Жизнь представляла собой шоу, а они любили устраивать спектакли. В конечном счете, по-моему, эти лжеактеры превзошли Учителя; он притащил пианино, настроил инструмент, сыграл на нем, а этим бродягам достались аплодисменты. Однако я заметил, что Учитель им также яростно аплодировал, и покраснел от негодования.
Я всегда был непреклонным преподавателем, редко смеялся, был суровым, совсем не таким, как Учитель. Он предоставлял своим ученикам свободу говорить глупости, я же был сторонником того, чтобы в аудитории была абсолютная тишина. Уважение превыше всего. Он хотел исчезнуть и сделать так, чтобы выделились безымянные; я, наоборот, не допускал, чтобы какой-либо ученик вступил в спор и оказался на виду. Повиновение превыше всего. Будучи суровым, я внушал страх; Учителя любили. Я переоценивал драму и недооценивал комедию в маленьком мире аудитории. Учитель ценил и то, и другое. Боюсь, что я готовил рабов системы, а не человеческих существ, которые могли бы изменить ее. Учитель поступал наоборот.
Внезапно, отвлекшись от размышлений, я заметил трех человек возле меня, которые делились своими впечатлениями. Поскольку я находился вдалеке от группы, они не поняли, что я к ней принадлежал. Я догадался, что их беседа шла об Учителе. Тем временем один из них открыл портативный компьютер и воспроизвел на нем несколько фотографий. У меня возникло подозрение, что на экране был Учитель. Я протер глаза и постарался подойти поближе, но они быстро убрали фотографию. Однако мне удалось увидеть крайне странное сообщение, которое появилось на экране компьютера: «Орел жив. Нужно его сбить». Затем эти люди тихо ушли.
Я вспомнил откровения Учителя на большом стадионе, где он был звездой как в социальном, так и финансовом мире. Но, поскольку он жил подобно оборванцу и критически относился к системе, в которой жили мы, я посчитал, что его откровения были символичными и не могли быть интерпретированы буквально. Видя, как он ходит и мерзнет, не имея одежды, чтобы согреться, болеет и не может купить лекарства, чтобы вылечиться, голодает и не имеет пищи, чтобы насытиться, я убедился, что он не мог быть мультимиллионером. Перед нами был несчастный богач мудрости, которому негде было умереть.
Какие-то юноши, присутствовавшие там, желая приблизиться к двум паяцам, натолкнулись на меня. Это были ученики из близлежащей школы, которые проходили мимо и, захваченные развернувшейся сценой, заинтересовались.
Бартоломеу и Барнабе, возбужденные аплодисментами в их адрес, поклонились перед толпой. После поклона Барнабе вошел в транс, дух политика снова возобладал в его мозгу. Ему нравилось произносить трудные слова, хотя он часто путался. Как будто бы находясь в разгаре выборной кампании, он стал произносить речь: