Чтение онлайн

Исполнение в любви самых заветных, самых исконных запросов человека окрыляет его так, что самые отчаянные дерзания кажутся ему по плечу. И тогда он принимается вдохновенно переделывать все вокруг по образу и подобию своей мечты. По мановению ее волшебной палочки на земле воцаряется золотой век. Земной шар приобретает невесомость пылинки, срывается с места и кочует в межзвездном пространстве. Твердые тела струятся, плотные предметы прозрачны, тусклые поверхности фосфоресцируют. Огонь и снег вовсе не враждуют, дождь обжигает, яркие лучи несут прохладу, ночи озарены снопами искр, день не знает теней. Чудится, что повсюду дворцы из какого-то неведомого, радужно-переливчатого хрусталя, мерцающего изнутри мириадами звезд. Чистота его сохраняет все тепло их живого свечения. Когда Элюар хочет представить этот материал нагляднее, он попросту смешивает природные стихии воды, огня, света: так появляются «родники света», «светящиеся слезинки», «дождь языков пламени», «блуждающие капельки огня в холодной воде», «звезды, плавающие в озерах»…

Залитая полуденным солнцем, омытая росой, элюаровская сказочная страна счастья под стать разве что ее хозяевам — двоим влюбленным. Неподвластные земному притяжению, не ведающие границ времени и пространства, пренебрегающие причинностью и необходимостью, они обладают восхитительной легкостью птиц, столь стремительных в своем полете, что возникает впечатление, будто они бесплотны и «у них никогда не было тени», будто это какие-то дневные светляки — «хрустальные птицы», «птицы-брильянты», «орлы из чистейшей воды». Любимая похожа на «воздушного водолаза в легчайшем оперении», и, когда она несет поэта «на крыльях своих глаз», он верит: «больше нет ничего, кроме их полета, стряхивающего прах моих невзгод, кроме их звездного и светозарного полета». Оба они, он и она, делаются ядром, средоточием жизни своего чудесного края. Элюар обнаруживает источник жизнетворного тепла в себе самом: «дремлет стоя во мне огонь», чаще — в подруге, чье «лицо — обнаженное солнце», чьи «зрачки — башни света», чьи «руки в зарослях трав рождают день», чью шею сама «заря обвила ожерельем». «И вижу я, как в ладонях ее вновь зажигается свет, и они взмывают ввысь, точно языки пламени после дождя. Пламя пальцев тянется навстречу небесному огню». Происходит встреча любимой и солнца, огня души и огня мироздания. И поэт, через нее обручившийся с самим владыкой вселенной, отныне и навсегда постигает, что он не жалкая пылинка, не червь в норе своего отшельничества, по богоравный собрат самого светоносного огня. Так в лирике Элюара смыкаются ее пафос и ее обличье, красной нитью тянущийся через нее мотив и словесная структура, его воплотившая: любовь дает толчок прометеевской грезе, которая, в свою очередь, дает материал для лучезарных снов, чтобы зримо передать восторг и блаженство, суметь высказать несказанную радость.

В той мере, однако, в какой Элюар не хотел закрывать глаза на то, что навеянные ему любовью головокружительные дерзания — все же лишь подвиги вымысла, что он только «воображает свое всемогущество», предоставляя всему идти по-прежнему своим чередом, отнюдь не обнадеживавшим, — его визионерство далеко не всегда настроено на одну счастливую волну. Случается, и не так уже редко, что радужные видения вдруг меркнут, заслоняются совсем иными — сумрачными, кошмарными, залитыми апокалипсическим «черным светом». Вместо алмазных россыпей возникают груды булыжников, вместо чистых озер — гнилые болота, вместо зеленых полян — заброшенные пустыри. По-весеннему безмятежные улыбки природы стягиваются в жуткие гримасы зимы, дворцы оборачиваются лачугами. Смятение липкой паутиной обволакивает мозг, промозглый холод леденит сердце: «Бодрствуя, я часто испытывал чувство изоляции, страха, страданий, агонии». Тягостность подобных пробуждений не случайна: ведь каждый раз очнувшийся от сладких снов счастливец вынужден вспоминать, что грезы — мнимое, кажущееся «приручение» враждебных судеб, что, сколько бы им ни предаваться, беда за каждым углом по-прежнему стережет счастье и устроенные в мечтах пиршества всепобеждающего духа — едва ли не пир среди чумы. Что — короче — слово и дело вещи разные. И тогда, в дни горьких отрезвлений после пьянящих взлетов вымысла, Элюара нередко охватывает досада и раздражение. В приступе ярости он бывает готов развалить, как карточные домики, им же заботливо возводившиеся воздушные замки:

«Критика поэзии», завершавшая сборник «Сама жизнь», вводит нас в суть метаний, бывших уделом и Элюара, и многих его товарищей по сюрреализму. С первых своих манифестов шумно заявляя о своем крайнем бунтарстве, сподвижники Бретона всячески подчеркивали, что они гораздо больше озабочены перестройкой «склада мышления» и «созданием нового мистицизма», чем «изменением внешнего физического порядка вещей» [22] , проще говоря — чем социальной революцией. По сути за их архимятежными лозунгами вырисовывается замысел достаточно безобидного «душеспасения», не посягавшего всерьез на устои общества, где они жили, и довольствовавшегося попытками вытравить из самих себя скверну филистерства и мещанской псевдокультуры. Вмешательство в ход истории ими сперва отвергалось вовсе как суетная возня из-за пустяков, а позже снисходительно допускалось, но лишь постольку, поскольку обслуживало их психоаналитическую натур-магию. Понятно, что жрецам этого культа — лирикам в кружке Бретона строжайше возбранялось столь «недостойное» их занятие, как сочинение гражданских, революционных вещей, более или менее прямо откликавшихся на насущные заботы дня («обстоятельства»). Тем самым творец обрекался на некие бдения наедине с тайной своего подсознания и в стихах ему было заказано хоть как-то касаться того, что происходило в обществе и что, быть может, страстно волновало его в повседневной жизни. А это могло рождать у него болезненное чувство невсамделишности сделанного за письменным столом, своей непричастности к чему-то едва ли не более важному, чем все его писания. Отсюда, из этого мучительного раздвоения, — запальчивый вызов элюаровской «Критики поэзии».

От года к году раздвоенность эта делалась для Элюара все более явной и все более невыносимой. Одна за другой выходили его книги, в них все так же разматывался клубок проникновенно-нежной ворожбы, но там не найти отклика на то, что лихорадило Францию накануне и в пору Народного фронта и к чему сам Элюар вовсе не оставался равнодушен. Напротив, он сразу и безошибочно распознал врага в рвавшемся к власти фашизме, отечественном и зарубежном, и без колебаний встал в ряды левой интеллигенции, которая пыталась вместе со всеми французскими трудящимися преградить ему дорогу. В феврале 1934 г., после провала фашистского путча в Париже, он участвовал в составлении «Призыва к борьбе», где, в частности, говорилось: «События последних дней со всей грубостью и неслыханной быстротой поставили нас перед непосредственной угрозой фашизма., Нельзя терять ни минуты… Мы обращаемся ко всем трудящимся, организованным или нет, но исполненным решимости преградить дорогу фашизму, с лозунгом: ЕДИНСТВО ДЕЙСТВИЙ» [23] .

А три года спустя в письме к дочери (напомним, что ее мать была русской) он еще прямее разъяснял свою позицию: «Ты хорошо знаешь, что я за коммунизм, против фашизма… Только режим, основанный на равенстве, способен обеспечить мир и исчезновение богатых и бедных. В настоящий момент мне просто хочется, чтобы ты была за угнетенных и против угнетателей. А угнетатели это те — вся буржуазия, — кто непрестанно, ради обогащения самих себя, заставляет людей работать, кто для этого держит людей в невежестве, твердя им, будто необходимо, чтобы были бедные (следовательно, и богатые). И вот эти-то хозяева даже не умеют разумно править, не умеют предотвращать кризисы, безработицу, войны… Чудовищное неравенство царит в современном обществе. В СССР, твоей стране, этого больше нет» [24] . Гуманизм Элюара, до сих нор скорее утопический, обретал отчетливо революционные установки.

Тщетно было бы искать, однако, вплоть до 1936 г. следов этих сдвигов в самих стихах Элюара. Правда, его взыскующая счастья лирика уже сама по себе была вызовом всему, что калечит и принижает человека, но пока что она словно бы страшилась запачкаться, погрузившись в общественный поток, все больше затягивавший ее создателя. Нужен был, видимо, резкий толчок извне, и такой пробуждающей встряской для Элюара оказалась гражданская война в Испании. В самом начала 1936 г. он ездил туда с лекциями о Пикассо, а осенью выступил с «Ноябрем 1936» — криком боли и тревоги за осажденный франкистами Мадрид, презрительной отповедью «строителям развалин». Затем, с перерывами, последовала «Победа Герники», «Вчерашние победители погибнут» и другие отклики на трагедию республиканской Испании. Тогда же, в лекции «Очевидность поэзии», Элюар открыто обосновал поворот своего творчества лицом к сегодняшней истории. «Пришло время, когда право и долг всех поэтов настаивать, что они глубоко погружены в жизнь других людей, в общую жизнь… Все башни из слоновой кости будут разрушены. Сегодня одиночество поэтов исчезает. Отныне они люди среди других людей, у них есть братья», «они вышли на улицы, они оскорбляют владык, они отвергли богов, они выучили мятежные песнопения обездоленной толпы и, не падая духом, стараются обучить ее своим песнопениям;). Отныне для самого Элюара «истинная поэзия заключена во всем, что освобождает человека… она равно в изобретении радио, в подвиге ледокола «Челюскин», в Астурийском восстании (и, затем, в поразительной защите испанского народа против его врагов), в забастовках во Франции и Бельгии» [25] .

После столь непочтительного нарушения заповедей «папы сюрреализма» Бретона, с узостью фанатика накладывавшего табу на подобное вторжение лирики в самую гущу событий, размежевание Элюара с его вчерашними попутчиками было лишь вопросом времени. Оно и произошло к концу 1938 г. Последние предвоенные книги Элюара — «Полная песня» с ее «поиском большого зова, чьим отголоском хочет стать мой зов» и особенно «Открытая книга», где «серый сумрак» кануна катастрофы «сошелся в схватке с вечными чудесами» жизни, — отмечены устремлениями, об отличии которых от прежних он сам сказал достаточно четко: «Дневной свет и ясное сознание осаждают меня теперь столькими же тайнами, столькими же невзгодами, как прежде ночь и сновидения» [26] .

Осенью 1939 г. Элюар снова был мобилизован. Томительные месяцы «странной войны» он провел на железнодорожной станции, которую охраняла его часть. Разгром Франции в июле 1940 г. забросил его далеко на юг страны, откуда к концу лета он вернулся в Париж, занятый гитлеровцами. А через год вышла в свет, пока что легально, тоненькая книжка Элюара «На нижних склонах» — одна из первых ласточек патриотической поэзии, которая поначалу, до ухода в подполье, прибегала к зашифрованному языку намеков. Уже тогда в «серой, бесчувственной, притихшей стране» Элюар сумел различить, как «перекликались немые, переглядывались слепые, слушали друг друга глухие». Он предрекал: в замерзших «пристыженных владениях, где и у слез одни лишь грязные зеркала… солнце скоро стряхнет с себя пепел». Первые же отклики Элюара па поражение — не плач отчаявшегося, а песнь побежденного и все же восстающего против своей рабской доли. В полном смысле — лирика сопротивления.

Вскоре Элюар посвятил себя всего без остатка делу освобождения Франции. Он оказался хладнокровным дерзким подпольщиком. Те, кто знал давно этого хрупкого человека, не привычного к лишениям и невзгодам, поражались, встречая его теперь на улицах бедствующего Парижа с портфелем в руках, который был набит рукописями, корректурами, листовками. Почти каждое утро он пускался в рискованное путешествие по городу, чтобы повидать типографов, получить очередной материал, наладить распространение отпечатанного накануне, подыскать явочную квартиру, установить связь с заключенными в тюрьмы и намеченными к отправке в «лагеря смерти». Один из тех, кто возглавлял тогда французскую интеллигенцию, Элюар брался за самую черновую и опасную работу. Он сделался душой крупнейших нелегальных изданий: был среди руководителей «Полночного издательства», сотрудничал в газете «Летр франсез», составил две антологии «Честь поэтов» (L’honneur des poetes, второй выпуск назывался Europe), выпускал книги «Французской библиотеки», в 1944 г. основал журнал «Вечное обозрение» (L’Sternelle revue). Когда жить в его парижской квартире на улице Ла Шапель стало крайне опасно, он вместе с женой нашел тайное убежище у друзей. Зимой 1943/44 г. Элюар скрывался в горной психиатрической лечебнице Сент-Альбан, куда к нему приезжали связные. В канун Освобождения он снова в Париже. И хотя сам Элюар прямо не сражался в рядах макизаров и повстанцев, вышвырнувших в августе 1944 г. из столицы немецкий гарнизон, партизанская медаль Сопротивления, которой он был награжден, справедливое признание его боевых заслуг перед Францией.

Еще весной 1942 г., когда были казнены первые патриоты-заложники и за одно подозрение в принадлежности к Коммунистической партии Франции карали смертью, Элюар стал коммунистом. Шаг, требовавший огромного гражданского мужества, был вызовом захватчикам, данью восхищения «партией расстрелянных». И вместе с тем он как бы венчал искания всей его предшествующей жизни. От гуманизма добрых пожеланий и крылатых грез он окончательно приходил к гуманизму революционному, исторически действенному. Подвиги народа, который в трудные дни был возглавлен коммунистами, предстали перед Элюаром благодаря Сопротивлению как воплощение на деле священных для него идеалов чистоты, созидания и братства, его давней мечты о человеке-работнике, который хочет быть творцом своей судьбы, миллионов судеб. Примкнув к «партии Франции», заявил Элюар, «я хотел быть заодно с людьми моей страны, которые идут вперед к свободе, миру, счастью, к подлинной жизни». В пору оккупации к Элюару, как и к многим интеллигентам его поколения, пришло то живое, непосредственное чувство локтя в сомкнутом строю товарищей по борьбе, без которого он тосковал и метался на протяжении многих лет.