Чтение онлайн

Среди богатого веера забав особое место занимали два человека: зрелый мужчина и его супруга. Мужчина много лет исполнял роль шута, его едкий сарказм давно уже всем набил оскомину. Во дворце Пера и Меча шут не столько веселил дворян, сколько стеснял и раздражал. Но путешествие внесло приятную новизну: как оказалось, шут ненавидел поезда. Он ходил угрюмый и злой, бурчал под нос, как старый бабуин, — это было очень забавно! Причем Менсон даже не особенно шутил, а просто выражал свои чувства. То душно ему, то койка узкая, то колеса гремят, то чай расплескал, то бахнулся плечом о косяк. Шут бранился с утра до ночи, выделяясь из общего веселья, как дохлая кошка на обеденном столе. С его появлением дворяне умолкали, чтобы послушать ворчание, а после пародировали под общий хохот.

Жена Менсона доставляла двору иную утеху: она внезапно вошла в моду. Обычное дело для дворян — ставить кого-нибудь в центр внимания. Когда-то всех занимала Медвежонок Глория (которую в те дни считали Минервой), потом — сама Минерва, нелепая и пьющая, потом — ее грубиянка-фрейлина, потом — прекрасная леди-бургомистр… А тут двор сообразил: тьма, за целое лето никто новый не вошел в моду. Непорядок! Главный хранитель традиций — министр двора — взялся исправить упущение. Он взвесил несколько кандидатур. Владычица Магда — слишком нарочитый выбор. Шаваны-стражники — слишком грубы, им место на скотном дворе, а не в беседах знати. Интересен был этот юноша, Натаниэль, — но сбежал, какая утрата… Министр сделал выбор в пользу леди Карен Арденской, в девичестве Лайтхарт. Обсудил ее личность со своим помощником — Берти Крейном. Тот обсудил ее с девицами, а от них разошлось на весь двор. О Карен заговорили.

Министр не прогадал: леди Арден оказалась отличным объектом! Породистая, но нищая; утонченная манерами, но неряха в одежде; наказанная, но невиновная; дочь Великого Дома — но жена шута. В ней поровну комедии с трагедией, обсуждать ее — забава не хуже театра. Имелось и достаточно тайны, чтобы подогреть интерес. Любит ли она своего колпака? Она заговорщица или невинная овечка? Вздернет ли ее Адриан, как графиню Нортвуд?..

Модная леди Карен хорошо справлялась с ролью: не придавала разговорам большого значения, но и не притворялась, будто их нет. Могла сидеть в стороне и молча жевать свои булочки (она была еще той сладкоежкой). А могла нарочно поместить себя в центр внимания — например, подойти и сказать:

— Господа, вы обсуждаете соусы к мясу? У меня в лечебнице был Берт по прозвищу Ха-ха. Однажды поймал енота, сунул за пазуху и принес к ужину. Послушайте, что вышло дальше…

Карен отлично понимала: теперь все заговорят о лечебнице и душевных болячках, и о ее собственных мозгах. Ради эпатажа она раскрывала веер и, глядя в него, шевелила губами, будто читала с веера роман. А на другой день выдавала очень трезвое суждение, например, о соколиной охоте. И все с удовольствием принимались спорить:

— Она точно ку-ку! Двадцать лет жила с этими — вот и заразилась.

— Сами вы ку-ку, милорд. Она даже в охоте понимает, а это вам не дамские шпильки!

В итоге дворяне разделились на два лагеря. Одни считали леди Карен умной, гордой и лукавой и прочили ей смерть на виселице. Вторые видели ее комичной, сломленной и жалкой — а потому способной вызвать милость Адриана. Но ни те, ни другие не знали о конфликте между Карен и мужем.

Когда двери купе закрывались, оградив пару от чужих глаз, Менсон забывал ворчанье, а Карен — эпатаж. Они пили чай вдвоем, обсуждали дневные дела, обменивались нежными словами… И все выходило натянуто, принужденно, будто оба старались не замечать чего-то крайне важного. Запас их любви не пополнялся от нежностей, а напротив, расходился притворством. Так было день за днем, от Фаунтерры до Лабелина. Затем — от Лабелина до Лейксити, а потом через все герцогство на восток, к Солтауну, где до сих пор держался ориджинский гарнизон. В ночь перед Солтауном Менсон исчерпал свой запас терпения до дна. Глядя в оконное стекло, по которому бежали струи дождя, он сказал:

— Ого, ну и ливень! Милая, хочешь чаю с имбирем? Хорошо согревает. А еще я принес конфет… — вот здесь он достиг предела, — и я тебя выкину в окно, если мы сейчас не поговорим по-человечески.

— Я сказала, что думала, в первый же день, — резонно отметила Карен. — Сибил Нортвуд была заговорщицей, но искупила вину с лихвой. Она раскаялась, стала другим человеком. Минерва понимала это, вот и выписала помилование.

Менсон фыркнул:

— А я тебе сказал тогда же: хрена с два! Люди не меняются. Сама слышала, как она желала смерти владыке!

— Значит, мы оба все сказали друг другу. Так что же теперь?

— Не все. Ты говорила про Адриана и Сибил, а теперь давай про нас. Вижу, молчишь обо мне. Раскрой рот и скажи словами!

Карен поджала губы:

— Я думала неприятные вещи. Ты расстроишься, если узнаешь.

— А так я будто пляшу от радости! Говори уже.

— Я колеблюсь между двумя догадками, и обе нехороши. Первая: ты превратился из адмирала в юнгу. Утратил способность решать, потому и липнешь к Адриану — чтобы решал вместо тебя.

— Ну, знаешь ли…

— Ввторая догадка хуже. То зверство, которое он творит, ты сам считаешь правильным.

Менсон вскинулся:

— Да не творит он зверства! Это ты его разозлила, когда начала врать. И вообще, теперь я скажу, что о тебе думаю.

— Нет, помилуй! — вскричала Карен.

— Скажу, терпи. Владыка тебя подозревает — а знаешь, почему? Потому, что ты и есть подозрительная! Темнишь все время, ходишь с задней мыслью, чуть что — брызжешь ядом. У змеи-вдовушки больше прямоты, чем у тебя.

— О, как прелестно…

— Да, ты такая! Вот спросил Адриан: «Обижаешься на моего отца?» — ответила бы: «Да, владыка, обижаюсь, он меня упек ни за что. Но вы хороший, муж вас любит, и я полюблю». Раскрыла бы душу — он бы понял. А ты — нет, все прячешься за спесью! Или с этим Нави, чтоб он трижды пропал. Ты ж знала, где он, — почему не ответила сразу? Сидишь и врешь Адриану в лицо — конечно, он свирепеет!

— Нави — мой друг. Адриан найдет его и вывернет наизнанку. Я не сдаю друзей палачам.

Менсон хлопнул по столу:

— Ага, твой друг! Благодарю, что сказала. Я-то все думал: кто он такой? Теперь уж ясно…

Она нахмурилась:

— К чему ты клонишь?

— Десять лет вы с Нави жили под одной крышей, потом сбежали вместе, потом ты его спасала, как родного. Люди всякое болтают о нем и о тебе.

— Ты думаешь, что я и Нави… Если так, не вижу вины: я считала себя вдовою. Но ты ошибся: ничего не было!

— Да плевать, было ли. Ты мне не доверяешь — вот беда! Этот парень тебе важен, как черте кто, но ты мне о нем не сказала. Я ждал: авось надумаешь, — но нет, молчок. Адриан плохой? Видно, и я такой же, раз ты нам двоим не доверяешь. А мы не любим, когда темнят!

— Вы не любите?.. О, янмэйцы! У вас что, фамильное право: вскрывать людям души?

— Это лучше, чем греть змею на груди.

— Так будьте и сами достойны! Требуете с других — извольте подать пример. Твой любимый владыка сказал тебе, что я жива?

Менсон поперхнулся:

— Конечно, нет! Он же не знал.

— А я полагаю, знал прекрасно. Увидев меня, испытал не удивление, а злость. Я была ему удобна в темнице, не на свободе.

— Да нет же! Он бы мне сказал!

— Ты полагаешь? За ним янмэйское право: спрашивать с других, а самому молчать.