Чтение онлайн

— Может, ты кого-то и убил, зато весь план изобрел я! Учись работать головой, тогда тебя девушки полюбят!

Оба рассмеялись, и Аланис присоединилась к ним, обняв за шеи обоих Ориджинов.

— Дворец наш, наш! Мы в Фаунтерре! Мы — сердце Империи! Мы — лишь одна Звезда!

Джоакин стоял в трех шагах от нее с таким чувством, будто стоит на другом берегу Ханая. Не его слава, не его победа, не его радость. Он — мелкий человек. Намного меньше, чем был в Альмере, когда крал коня и зарабатывал еду, копая яму. На фоне чужого триумфа Джо стал совсем крохотным. Хоть кричи — никто не заметит. Он и сам бы себя не заметил, если бы смотрел со стороны…

— Лопатки нам, — сказал Весельчак и, к огромному удивлению Джоакина, был услышан.

Сам герцог обернулся к путевцам и переспросил:

— Как вы сказали — лопатки?.. Какое забавное выражение. Что это значит?

— Закопают нас, вот что… — опустив нос к земле, буркнул крестьянин.

— Отчего вы так считаете?

— Ну… император не простит, что мы его дворец взяли. У владыки отнять дворец и трон — все равно, что в душу нагадить. Какой же император без трона… Он и вернется отомстить. И приведет с собой целую армию, а нас только полтысячи… Да еще на острове — взаперти, как миленькие. Вот и говорю, лопатки нам будут.

— Заткнись! — рявкнул Джоакин. — Не слушайте его, милорд! Он просто глуп.

Эрвин покачал головой.

— У вашего оруженосца, сударь, завидное тактическое чутье. Его слова — чистая правда. Адриан, несомненно, вернется с войском. Но еще до того сюда явится полк алой гвардии, стоящий в предместьях Фаунтерры. И тысяча констеблей городской полиции, и все крепкие мещане, что любят императора, а таких, по меньшей мере, каждый третий.

Герцог кивнул на восток, где небо розовело, предвещая утро.

— Когда солнце окажется в зените, сюда, к мосту придут тридцать тысяч человек, чтобы устроить нам лопатки. Но знаете, в Первой Зиме меня ждет крайне уютный фамильный склеп, и я не имею ни малейшего желания умирать в столице. Так что хватит стоять, тьма сожри! Вперед, во дворец! Готовимся к осаде!

Начало декабря 1774г. от Сошествия

Флисс; Алеридан

Вера. Эта странная новая вера.

Сколько помнила себя, Мира верила во многое.

В то, например, что отец — самый смелый и достойный человек на свете.

В то, что дворяне правят миром, и потому обязаны быть умны и сильны.

В то, что государство создали Праматери, и Минерва — внучка величайшей из них. Здесь мало гордыни, куда больше — долга. Должна соответствовать, должна быть идеальна и непогрешима, иначе — позор. Она сама воспитывала себя строже, чем отец, — поскольку верила. По той же причине презирала и грызла себя за каждую промашку.

Верила в то, что ум и благородство — высочайшие добродетели. Благородство нуждается в службе, а ум — в упражнениях, потому Мира всегда обожала загадки и книги, и возможность быть полезной. «Доченька, ты так мне помогла», — звучало во сто крат приятней, чем: «Ты самая красивая!» Кстати, красавицей Минерва не была — это тоже часть веры. Слишком мало женственности, слишком много янмэйского холода.

Спокойно, почти без горечи, верила она и в то, что обречена быть одинокой. Проведет жизнь на верхушке метафорической башни, с высоты ума и происхождения глядя на мир внизу. Умрет молодой: от чахотки, как мать, или жертвою заговора, как отец. Эта вера помогла ей пережить самые темные дни: в пещерах монастыря, в пыточной Мартина Шейланда. Примерно так же, как привычка гулять по морозу спасает от простуд.

В богатом и жестком наборе ее убеждений недоставало одной лишь веры: в счастье. Зачем верить в то, чего не будет? Наивно, глупо.

Сейчас, лежа в комнате гостиницы города Флисса, она открывала для себя новую веру.

Было похоже на шарик света в груди — будто боги слепили снежку из солнечных лучей и поместили Мире под ребра. От шарика разливалось по телу особое тепло, какое бывает, когда вылезешь из проруби. Загорались щеки, жаркими иголочками покалывало в пальцах. Шарик рос, распирал грудь изнутри. Хотелось вдохнуть как можно глубже и засмеяться: со смехом часть света выплеснется, станет не так тесно.

Новое чувство толкало Миру на странные поступки. Проснувшись с рассветом, она нацарапала на изморози, покрывшей оконное стекло, жуткую гримасу. Задернула занавеску, легла обратно в постель и уснула. Позже, когда принесли завтрак, а Итан зашел справиться о здоровье, Мира сказала:

— Мне ужасно спалось. Казалось, будто за мною следят из окна. Будьте добры, проверьте, нет ли кого-нибудь за стеклом.

— Миледи, мы на третьем этаже…

— Я прошу вас, Итан!..

Он отдернул занавесь и увидел клыкастую рожу с выпученными глазами.

Позже Миру проведал лейтенант Шаттерхенд:

— Миледи, я услышал одну забавную историю. Надеюсь, она развлечет вас.

Он начал рассказывать про жену пивовара, почтальона и кабанчика. Мира засмеялась.

— Но я еще не закончил, — нахмурился лейтенант.

— О, я уверена, что будет весело! Отчего бы не посмеяться наперед?

Лейтенант покачал головой:

— Я лучше позову лекаря…

Новое чувство беспокоило Миру. Что происходит? Откуда эта радость? К добру ли? Быть может, эйфория предшествует смерти от простуды? Говорят, в агонии рассудок хворого туманится. А люди, что замерзают в снегу, перед смертью чувствуют жар…

Лекарь сокрушил ее догадку:

— Вы идете на поправку, сударыня, и очень быстро. Даже, с позволения сказать, неожиданно быстро, с точки зрения науки. Вероятно, до простуды вы вели очень здоровую жизнь и укрепили организм.

— Истинная правда, — чуть не смеясь, ответила Мира. — Все лето гуляла на свежем воздухе под ярким солнышком, плясала на балах и ни о чем дурном не думала.

— Это правильно, сударыня. На то человеку и дается молодость. Кхм.

— Не дадите ли мне еще синей микстуры?

— Зачем, сударыня? Кашля больше не наблюдается.

— Но она такая сладкая! Прошу вас, сударь! Когда и пить сладкую микстуру, как не в молодости?

— Кхм-кхм… Что ж…

Мира пила тягучую синюю патоку, задумчиво посасывая ложку. Все было очень хорошо: красивые узоры на окне, мягкие подушки горкой, приятная истома в теле, сладость на языке. Прекрасны хризантемы: их принес Итан, чтобы порадовать миледи. Каким-то чудом угадал ее любимые цветы! Прохлада в комнате — и та чудесна: от нее свежо и прозрачно, а станешь зябнуть — залезешь под увесистую перину. Все до того хорошо, что тревожно.