Чтение онлайн

— Поверьте мне, старику, — лучшего места, чем Яблоневая котловина, нам не найти… По левому склону, если идти с востока на запад, поднимешься на крутизну, и тут тебе ко всему есть свободный доступ. Кати кустарниками под уклон, к заливу, в город, на шоссе и на грейдер. Обязательно там надо устроить хоть маленький складик зерна.

Василий Александрович, будто споря с самим собой, ответил:

— А черт его знает, бывает трудней заметить то, что на виду, под носом. Иван Никитич, своими силами ты попробуй организовать там на всякий пожарный случай складик?.. Очень может понадобиться.

И полтора месяца назад старик Опенкин с самыми близкими колхозниками вырыл яму на левом склоне в Яблоневую котловину. Дно ее застлали соломой, сложили туда две подводы пшеницы, опять накрыли соломой, потом засыпали землей, утрамбовали и замаскировали. Все это они сделали с большими предосторожностями, ночью.

С тех пор Иван Никитич ни разу не заглянул на левый склон Яблоневой котловины и теперь впервые пробирался сюда кустарниками. На запустевшем летнике он заметил Петю и пересек ему путь.

— Хорошая встреча, — вскользь улыбнулся он, — но за переход дороги в опасном месте нелишне было бы наказать. — И улыбка вмиг исчезла с его сухонького лица.

— Я спешил к вам… А где же ребята? — спросил Петя.

— Живы-здоровы, скоро прибудут. Увидишь… Только дай мне слово о них сейчас не заводить разговор. Пошли.

Шагая сбоку, Петя с жадностью разглядывал старого плотника. За минувшие два дня он не успел побриться. Морщинистое, сухонькое лицо его стало колючим, и оттого сам он походил теперь на усохший репейник. Сходство с репейником усиливалось, когда он начинал себе под нос ворчать.

Сейчас Иван Никитич ругал маленьких птичек, что перелетали с одного подсолнечного поля на другое. Тонко посвистывая, они кружились теперь над кустарниками дикой яблони.

— Они так летали, когда я был в твоих годах. И при колхозной жизни так летали, и теперь… Им все равно. Перед снегом они любят таким манером веселиться. А снег нам, Петро, как веревка к горлу.

— Почему? — поинтересовался Петя.

Иван Никитич, отмахнувшись, остановился и стал прислушиваться.

В котловине было тихо. Только иногда где-то, на самом дне ее, резко начинали стучать один-другой моторы мотоциклов. Прочертив ревущую полосу звука, они затихали в той стороне, где был фронт, где почти день и ночь шла глухая, едва слышная схватка орудий.

— Захватчики проложили себе дорогу по самому дну. Там голо. Они боятся кустов, как пуганые вороны. В Куницыне у них мотоциклисты, эсэсы. То и знай скачут на фронт и с фронта, — будто внушая самому себе, что опасного пока ничего нет, разговаривал старик.

На следующей остановке, прислушиваясь, он между делом заинтересованно спросил:

— Как поживает Мария Федоровна?

— Мама живет ничего, — тихо ответил Петя.

— С позавчерашнего дня меня перевели на мирное положение — велели оберегать Марию Федоровну. А мы с тобой вот где оберегаем ее.

— Иван Никитич, я же только утром ушел из дома. Мама живая, — успокаивающе сказал Петя.

— Так живую и надо оберегать.

Они обменялись мальчишескими усмешками.

— Извинительное дело, что я еще не дошел до Марии Федоровны, — уже серьезней заговорил старый плотник. — В городе семьи самых близких нам людей начали приголодовывать. Кое-кому надо срочно помочь хотя бы пшеничкой… — И тут он оборвал самого себя: — Разговору конец — тут кусты гуще, по сторонам не видно…

Несколько минут медленно и осторожно взбирались на кручу. Остановились на полянке в двадцать — тридцать квадратных метров. До гребня оставалось не больше сотни шагов, так же близко было до глинистого ската в промоину. Иван Никитич долго присматривался на полянке к сучьям, к лежалым листьям, к мелкому полынку.

«Что он тут потерял?» — только успел подумать Петя, как старый плотник, ковырнув сапогом листья и землю, нагнулся и поднял железный прут. Один конец его был заострен, другой загнут в кольцо, в которое он легко просунул свою узловатую ладонь и сказал:

— Попробуем.

И Петя увидел, как он, обеими ладонями нажав на кольцо прута, вдавил его в землю, пошатал так осторожно и с таким сосредоточенным вниманием, словно в земле был кто-то живой и он боялся сделать ему больно.

— Колхозная пшеничка на месте. Теперь уже твердо можно составлять планы. Это не заяц под кустом.

За это короткое время его овчинная треушка успела побывать и на затылке и на правом ухе.

Петя дивился резким переходам старика от одного настроения к другому и в то же время чувствовал, что преграда, мешавшая ему разговаривать с Иваном Никитичем просто, как с товарищем, давно уже рухнула.

— Садись, Петро, на то, на чем стоишь. Пообедаем, — сказал Иван Никитич, опускаясь на землю.

— Давайте пообедаем, — согласился Петя, присаживаясь рядом с Опенкиным.

Они стали угощать друг друга, чисто по-ребячески расхваливая каждый свое.

— Вы берите капусту и картошку, — говорил Петя, открывая клеенчатую сумочку. — Завтракайте.

— А ты попробуй вот этот калач. Не калач, а одно объедение.

Опенкин гостеприимно показывал на куски серого калача, разложенные на полосатой салфетке.

— Иван Никитич, а вы за мамино здоровье. Это она жарила. Вкусно.

— Ты учти, Петро, что калач испекла боевая женщина.

— Тогда я буду есть ваше, а вы мое. Хорошо?

Иван Никитич не без удовольствия принял Петино предложение, но ел очень мало: коротенькой ложкой (он вытащил ее из бокового кармана стеганки) взял картошку, съел ложки три капусты и потом, чтобы поддержать компанию, долго жевал кусочек калача, с которого ножом старательно очищал корку.

— Зачем вы это делаете? — спросил Петя.

Старому плотнику давно уже нечем было жевать черствый хлеб, но он посчитал лишним признаться в этом.

— Я синицам и чижам на обед…

— Но вы же на них сердиты?

— Сердит из-за плохого характера, — усмехнулся он и, посыпав крошки хлеба под кустом, сказал: — Что-то мы с тобой разговорились, как на именинах. Забыли, что в прифронтовой полосе. Тут попадешь на подозрение — конец… Если уже наелся, то давай пройдем на гребень, осмотримся.

К гребню шли рядом, крадучись и обходя высокие кусты.

Иван Никитич, по-прежнему посматривая по сторонам, прислушивался и потихоньку рассказывал Пете:

— Сюда шел со скорбью на сердце: не давала покоя мысль — цела ли пшеница. Да разве только в пшенице дело?.. Иду сюда и думаю: пять человек, кроме меня, знали о ней, а вдруг кто-нибудь из них ослабел духом, поколебался? От такой думки, Петро, и на синиц разгневался… Оказалось, что люди крепки. Так почему же после этого не порадоваться на птичек? Они же с нами тут всегда…