Чтение онлайн

— Чумы на вас нет! Бог пошлет ее! Упросим его, небесного!

— А мы не боимся чумы! Нам сеять надо, а вы, гады, хлеб в землю, как суслики, позарывали! — донесся голос Андрея.

— Не реви, как белуга, не разжалобишь!.. — Это Филипп крикнул матери, и Гашка заплакала еще горше.

Хвиною, державшему последние дни связь со станисполкомом, советом было поручено новое дело: немедленно отвезти Сергеева в станицу в распоряжение Ивана Николаевича Кудрявцева.

Вызванный в совет рано утром, Хвиной сидел на табурете в стороне от стола и со злобной сосредоточенностью слушал, о чем разговаривали Филипп, Андрей и Ванька, которые пришли сюда значительно раньше него.

Ванька сидел на председательском месте за столом. Перед ним лежала четвертушка бумаги, и он нетерпеливо нацеливался на нее ручкой.

— Ну, говорите же, как писать в сопроводиловке: за что мы этого хлюста выпроваживаем из Осиновского?

Филипп и Андрей, сидя по бокам на низких венских стульях и поглядывая друг на друга, задумчиво улыбались. Они и в самом деле не могли придумать, как бы получше написать препроводиловку на Сергеева. После того как в яме у Аполлона было найдено шестьсот пудов пшеницы, настроение у них было хорошим, хотелось пошутить…

— Пиши, Иван, как-нибудь так: на тебе, боже, что нам не гоже… — усмехнулся Филипп.

— Напиши, Иван: «Спасибо за дареного коня, но мы разглядели, что зубы у него съедены да и везет не в ту сторону…» — сказал Андрей.

— В кулацкие дворы тянет… Напролом лезет туда, — добавил Филипп, и все рассмеялись своей неизощренной, грубоватой находчивости. Только Хвиной по-прежнему оставался злым и не обронил ни слова.

Перестав смеяться, быстро решили, что никакой препроводительной на Сергеева вообще не стоит писать. Пусть лучше Андрей по-свойски напишет, что надо, товарищу Кудрявцеву.

— Правильно. Так будет лучше. Иван Николаевич умнее нас, посовещается с кем надо, в станкоме и решат, как разговаривать с окрисполкомом, — сказал Филипп.

И только теперь Хвиной разжал рот:

— Может, вместе с подкулачником и кулака отвезу в станицу?.. И лошадей не гонять лишний раз по грязи, да и мне можно бы подыскать более подходящую работу… Весеннюю…

Совет помещался в бывшем церковном доме, где раньше жил поп. Теперь поп с домочадцами разместился во флигеле, около самой церкви. Здесь совету удобно было, потому что при доме находилась большая конюшня, каретный сарай, колодец с добротным срубом и большое корыто для водопоя. Видя в окно, что конюх поит серую кобылу, Хвиной добавил:

— А ежели так, то запрягать надо не серую, а рыжих…

— Ты, кум Хвиной, наверно, не знаешь, что это Гашка открыла нам яму с пшеницей, — тихо заметил Андрей, оторвавшись от письма, которое только что принялся писать Ивану Николаевичу.

— Гашка — одно, а Аполлон — другое.

— Он ей отец. Этого, батя, не надо забывать, — вмешался Ванька. — Она нам доброе, а мы ей — дурным в ответ?..

Этого нравоучения Хвиной не смог перенести. Поднявшись с табурета, он бросил сыну:

— Чушь мне не мели! У Яши Ковалева тоже был отец!.. А потом запомни, что вот эти руки скосили и перемолотили на Аполлоновых токах не одну тысячу пудов хлеба! Что ж ты, жалуешь Гашку в генералы, а мне и полковника не даешь?! — и вытянутые руки Хвиноя задрожали почти над самым столом.

— Разберемся, кум Хвиной, и с тем, о чем ты сейчас… Повремени немного… Разберемся.

И Андрей снова принялся за письмо, а Хвиной, решительно натянув треух, пошел помогать конюху запрягать кобылку. Письмо ему вынес сам Андрей и посоветовал:

— Ты кум, сначала заезжай домой за винтовкой… Хоть бандиты и притихли, но все же ухо надо держать повострее. Может, Сергеев не захочет в дроги садиться, так ты построже с ним… И тут винтовка не будет помехой… Зря-то ею не размахивай, а все-таки пусть он видит…

— Как сумею, так и сделаю, — сказал Хвиной, которого не покидало сердитое настроение. С таким настроением он въехал через час во двор Аполлона, слез с дрожек, поправил винтовку и уставился на хозяина.

— Опять зачем-то приехал? Опять что-то заберешь со двора? — негромко спросил Аполлон.

— А ты думал, что я пшеницу назад привез? — ощетинился Хвиной.

— Знытца, я не такой дурак, чтобы так думать! Что надо?

— Постояльца выкуривай из дома и грузи на дрожки, я его оттарабаню в станицу, чтоб духом его тут не пахло.

— Из-за этого у нас спору не будет. Я, знытца, сейчас тебе его со всеми пожитками… — И Аполлон заспешил в дом.

Скоро на пороге появился Сергеев. Узнав, по чьему распоряжению и куда его решили отвезти, он начал кричать на весь двор:

— Грубияны! Позорите советскую власть! Беззаконие творите!

Лицо его с еще заспанными глазами побелело, а лысина стала красной. Он забежал в дом, вернулся с номером газеты «Беднота» и, размахивая ею, принялся кричать еще громче:

— Это орган ЦК партии большевиков! Тут про вас, анархистов в хлебозаготовках, вот что пишут…

Но Хвиной уже успел подвязать серой кобылке покороче хвост, чтобы грязью не забрызгивало, и, считая, что готов в дорогу, не стал слушать.

— Эти, что выпроваживают тебя из хутора, тоже читали газету, — резонно заявил он. — Сам я — чистокровная беднота, и ты, мать твою не замать, не задавай мне загадки, а живо садись вот сюда!

И он так ударил кнутовищем по полсти, разостланной на дрожках, что она задымилась пылью, а серая кобылка вскинула голову и сильно прижала маленькие уши.

— Садись, садись! Не упорствуй, — хлопотал Аполлон. — Вот твой полушубочек… Петровна, знытца, неси скорей чемоданчик, сними со стены его полевую сумку!

Через минуту Сергеев уже сидел в передке дрожек со своими легкими пожитками. Минутку помолчав, он вдруг набросился на стоявших около дрог и Хвиноя, и Аполлона, и Петровну:

— А вы знаете, зулусы, что я еще не завтракал?!

Аполлон, будто сочувствуя, сказал:

— Да ведь все равно сливок и жареного нынче не будет… А краюшку хлеба положили тебе: вон в сумочке… Как думаешь, Хвиноен Павлович, обойдется? — спросил он уже Хвиноя.

— Не помрет. Я тоже еду с краюшкой, — ответил Хвиной. Они обменялись беглыми взглядами и, кажется, впервые в жизни поняли друг друга.

Видимо, отказ в завтраке сильно повлиял на Сергеева. Он как-то сразу притих на дрожках, осунулся и ни словом не возразил, когда Хвиной вручил ему вожжи и сказал:

— Будешь у меня за кучера… Так лучше для дела…

Хвиной сел, показал серой кобылке кнутик. Дрожки медленно выехали со двора и потянулись по грязному переулку. Провожая их, Аполлон и Петровна, несмотря на постигшее их во время обыска горе, усмехались: