Чтение онлайн

Припомнил Матвей и такой случай. Чуть больше года назад, зимой, когда они с Аполлоном в толпе хуторян убегали от наступавших большевиков, Аполлон не на шутку удивил его: во двор, где остановились передневать, он сам зазвал двух офицеров и отдал им своих добрых коней, а себе взял офицерских, заезженных… Офицеры, прощаясь, называли Аполлона «дорогим папашей», записали, кто он и где живет, поцеловали. Аполлон вытирал глаза… Матвей все это видел из сарая, где стоял со своими лошадьми. Он тогда боялся, как бы его не заметили, и хоронился за арбами. Сберечь лошадей ему все же не удалось: по дороге домой их отобрали красные конники, которые спешили догонять белых. Сморкаясь, Матвей неумело плакал по лошадям. Аполлон назвал его «бестолочью» и бросил ему в лицо:

— В чьи руки попали твои лошади? Это ты рассудил?

— Ты змея, а не человек! — огрызнулся Матвей и, обращаясь к хуторянам, стоявшим около внезапно обезлошадевших саней, говорил: — Поглядите на этого душегуба: у меня коней забрали, а он лезет с рассуждениями!

И вот теперь, когда добра во дворе заметно поуменьшилось, когда убывала вера, что завтра будет лучше, чем сегодня, Матвей иногда подумывал:

«А ведь Аполлон во всем был умнее… Жалко, что мы последний год ни словом не обмолвились. Нас с Ковалевым он считал опасными дураками, избегал встреч… Ковалев-то — он такой и есть…»

О себе Матвей не захотел так думать.

«Знать бы, какой дорогой отправился наш Аполлон Петрович и что у него на уме?!»

Матвей уже не мог больше лежать на кровати. Чтобы меньше испытывать терпение, ожидая своих с новостями, он пошел убрать на базах, напоить скотину, задать зерна курам, гусям… За работой он все напоминал себе: не забыть завтра же утром отсыпать Мишке Мотренкину семенной пшеницы и посоветоваться, кому бы еще помочь семенным зерном…

Верхняки — это пять дворов, просторно разбросавшихся почти у самых истоков Осиновки. Сейчас до них можно было добраться только горой, обходя яры, гремевшие мутными потоками. От Матвеева двора горовой дорогой до Верхняков не меньше восьми верст. Неудивительно, что жена Матвея с дочерью и с внуком вернулись от свояченицы уже темным вечером.

Когда дочь и внук, измученные грязной дорогой, ушли спать в горницу, Матвеиха — так звали жену Матвея хуторяне, — лежа с мужем на просторной семейной кровати, стала рассказывать ему новости.

Первая новость — на верхняковской переправе по мелководью на ту сторону речки переехали Хвиной с Наташкой, за ними забродинские — Резцов Наум с сыном Яшкой… И Хвиной, и Резцовы — все трое на заседланных лошадях, при оружии… Только безоружная Наташка сидела сзади седла, за спиной у свекра.

— Теперь угадай, чей конь был под Хвиноем и Наташкой? — оживленно спросила Матвеиха.

— Откуда мне знать?

— Ну, держись, чтоб с кровати не упасть… Аполлонов Рыжик! Этот, что с проточинкой на лбу.

— Да-а… — только и мог сказать Матвей.

— У-гу, — будто маленького, передразнила мужа Матвеиха. Она была весела, потому что про запас держала утешительную новость, а еще потому, что вообще отличалась наивностью и доверчивостью. Обиды, наносимые советской властью, она переживала бурно, но быстро успокаивалась сама и старалась успокоить мужа. Она и раньше, когда Матвей ссорился с работниками, умела все уладить с пользой для двора… Матвей не мог пожаловаться на свою жену и как на ласковую подругу… И сейчас вот она пальцами перебирала его бороду.

— Ты бороду-то не трожь, я теперь как полохливый конь. Лучше расскажи, что узнала про Аполлоновых, — отстраняя руку жены, сказал Матвей.

Вторая новость — у Аполлона сгорел амбар и скирда сена, дом брошен настежь открытым, в комнатах разбросаны узлы с одеждой. В горнице на полу зареченцы нашли клочья самого дорогого Гашкиного платья — шерстяного с шелковой отделкой. Завернули эти клочья в узелок и принесли к Ивану Петровичу Бирюкову.

— Говорили там, будто Гашка нарядилась в это платье ради Фильки Бирюкова, собиралась совсем к нему уходить, а отец с матерью и с Мироном другого жениха ей припасли… Понятно? — рассказывала Матвеиха.

— Как об этом узнали, от кого? — спросил Матвей.

Уловив в голосе мужа недоверие, Матвеиха обиженно заметила:

— Я через речку на быках за этими новостями переезжала, к бабке Никиташкиной нелегкая меня носила за ними… Ноги промочила. Вот отогрей их, а то не расскажу, как Филька убивается по Гашке, как он встал с постели. «Будя, говорит, лежать», — вытер глаза и начал одеваться…

— Не по нраву мне новость про Фильку, не стану ног отогревать… — И Матвей, вздохнув, отодвинулся. Но все же за третью новость ноги жены ему пришлось отогревать.

Третья новость — из Утиновской петли красные не в силах вырваться. Если Чир и другие речки за сутки не войдут в берега и помощь им не подоспеет, кочетовцы истребят и Кудрявцева и его взвод.

Матвеиха уснула, а Матвей вышел во двор. Зачем?.. Ни за чем. Послушать ночь, хоть в ней поискать утешения, а может, и надежды на завтрашний день.

Из-за плетня его позвал Мишка Мотренкин:

— Дядя Матвей, ты не спишь?.. Подойди сюда… Тут слышней.

Матвей подошел к Мишке. За домом, у низкого плетня, влажный ветерок был хорошо ощутим. Он приносил с собою смутные людские голоса, постукивание колес. Не смутным был только голос Хвиноя, охрипший и распорядительный:

— Быками управлять на коротком налыгаче! Арбы чтобы не напирали одна на другую! Дед Никиташка, Ульяна, Мавра, ни малым, ни старым в этом месте не доверяйте! Сами следите за людьми и за всем остальным! — будил этот голос наступившую ночь с матово-серым небом, с дрожащими на холодном ветру звездами.

Мишка Мотренкин давал притихшему Матвею одно разъяснение за другим:

— В Верхняках переправились через речку, а теперь, слышишь, переправляются через мосток на Крутом ложке… Всю скотину забрали и двигаются к кучаринской дороге. Испугались кочетовцев… А Филька Бирюков и Наум с Яшкой при боевом оружии еще до захода солнца умчались за мельницы по чирской дороге… Не иначе, как Кудрявцеву на подмогу… На хозяйстве остался Хвиной… Слышь?

Ветер продолжал доносить приглушенные, удаляющиеся голоса, и по-прежнему яснее других слышался голос Хвиноя:

— Малых не простуживайте! Досматривайте за ними получше!

Матвей тяжело вздохнул, удивляясь энергии, с какой Хвиной бился за новые порядки… Свежи были мысли об Аполлоне, о своих ошибках. Ему захотелось быть деятельным в эту ночь — сейчас же!..

— Михаил, — обеспокоенно заговорил он, — мы не знаем, что будет завтра. Ты иди-ка сейчас за мешками и без всякого обмена бери из моего амбара семенной пшеницы… Дам и косоплечему, — кивнул Матвей в сторону подворья Семки Хрящева. — Дам каждому, кто нашей веры придерживается, кто сумеет урожай собрать и стороной продналог обойти… Разумеешь?

— А чего ж не разуметь. Надо сделать так, чтобы ихнюю власть не содёрживать, — усмехнулся Мишка и заспешил домой за мешками, а Матвей пошел взять ключ от амбара. Долго возился он около закромов, сделав так, что все пять его посетителей свиделись у него во дворе.

«Чтоб были связаны в один узел», — подумал он и всем дал поровну, чтобы не было обиженных, однако вдвое меньше, чем они просили.

«Дам еще, если это пойдет на пользу… А то ведь Мишка Мотренкин — он, как тот козел, что меж двух стогов длинно привязан: захочет из этого дернет сена, захочет — из другого…»