Чтение онлайн

И что он мне скажет? — подумал я, храбрясь. Ничего умного. Умрет, умрет…

И, мотнув головой, пошел прямо. Только взял чуть правее. Чтобы даже на мгновение не оказаться к сумасшедшему совсем близко.

Шесть, пять, четыре шага до старика. Один.

Молчи, старик, молчи.

Один, два, три шага — от.

— Сколько?

Я вздрогнул, но не остановился.

— С-сколько? С-сорок т-т-три, — сказал старик, как «морзянку» выстукивая слова зубами. — Помню. С-сорок т-три. Умрет-т-т. Д-да. С-сорок…

Я сделал еще шаг.

— С-сколько ч-человек? С-сорок т-три… Д-да…

Не знаю, почему я обернулся. Просто не знаю. Шел бы и шел.

— Когда? — спросил я.

— Д-дурак, — беззлобно ответил сумасшедший.

И задрожал еще сильнее.

Я посмотрел на его прыгающие серые губы, на бледный, весь в каплях, лоб, на скрюченные пальцы, на бесполезно вздернутый ворот пиджака.

Сдохнет ведь, подумал. Простудится.

И рука моя сама нырнула в пакет.

— Вот, — я протянул старику обжигающе-горячий блин. — Бери.

Сумасшедший всем телом отклонился назад. Во взгляде его проклюнулся испуг.

— С-сорок т-три…

— Бери-бери, — я плюхнул блин в худые ладони. — Мне и одного хватит.

— С-сорок… Старик повел носом.

— …т-три, — неуверенно произнес он.

И вдруг споро затолкал блин в рот. Весь. Вместе с бумагой. Словно меха заходили, раздуваясь и опадая, щеки. В глазах появился масляный, экстатический огонек.

— Фы-ффы.

— Да знаю я. Сорок три, — сказал я, отворачиваясь.

Никакого желания смотреть на торчащую изо рта бумагу у меня не было.

В арке урчала, собираясь выехать, грузовая фура. Я пробежался на другую сторону тротуара. Облегченный пакет шлепнул по бедру.

Блина почему-то стало жалко.

— Фы-ффы.

Старик поднялся и делал мне какие-то знаки. Я отмахнулся. Фура потихоньку покатилась к съезду. Между мной и сумасшедшим вклинился грязно-рыжий капот.

— Три… фя… — крикнул старик сквозь рокот дизеля.

— Чего?

— Трись…

— Чего?

— Вот придурки вы! — водитель фуры, мордатый, с толстыми губами, высунулся ко мне из кабины. — Он говорит: «Тридцать пять».

— Как тридцать пять? Что тридцать пять? — не понял я.

— А я знаю? — возмутился водитель.

Фура взревела, мимо меня прочертил параболу окурок. Медленно, вздрагивая, шелестя шинами, потянулся полуприцеп.

— Тридцать пять умрет? — крикнул я.

Ответа не последовало.

Когда фура выползла на дорогу, отметившись на сетчатке моих глаз красными габаритными огнями, на бетонном крыльце перед аптекой уже никого не было.

— Это что, за блин? — тихо спросил я тающую утреннюю дымку.

Ошеломление накатило и схлынуло.

Тридцать пять… Нет, не может быть. Странно. С чего бы?

Это получается, подумалось, я одним блином только что семерых спас? Нет, даже восьмерых. Пусть гипотетически, пусть. Но было сорок три, а сейчас тридцать пять…

Ведь не просто так, а?

Тридцать пять!

В горле стало колко.

Вовка собирался в воскресный детский сад. Машинки сложил в кучу, выклянченный шоколад съел и сейчас скоблил по своей светлой головенке расческой.

Вид у него был серьезный донельзя.

Я даже удивился, в кого у нас такой основательный карапуз растет. В маму, видимо. У папы волос жесткий, он расческой калечится.

Ага, и часы опять слямзены!

— Так, — я присел, напуская на себя строгость, — а тик-таки где?

— Тикка?

В глазах у Вовки было: папа, ты что, подозреваешь меня в чем-то?

Я фыркнул.

— Тикка, тикка… Раньше вот здесь лежали.

Я указал на полку.

Вовкин взгляд проследовал за моим пальцем. Личико приобрело задумчивое выражение. Вовка очень по-взрослому вздохнул.

— Тикка пыг, — сказал он. — И пала.

И развел руками.

Понимать надо было так: часам на полке не понравилось, часы спрыгнули (пыг) и пропали (пала). А он, Вовка, здесь совсем ни при чем.

— Слушай врушу больше, — выглянула, приоткрыв дверь ванной, улыбающаяся Ирка. — Под подушку, наверное, спрятал.

— Под подушку? — повысил я голос.

Измазанный в шоколаде Вовкин рот приоткрылся.

— А вот мы сейчас проверим!

Мое движение, оно, конечно, и не движение было вовсе. Я лишь чуть тулово наклонил, но Вовке и этого хватило. Он взвизгнул и, белея памперсом, умчался в свою комнату.

— Теперь перепрячет, — сказала Ирка.

Она выплыла из ванной, душистая, веселая, в волне горячего воздуха.

— Что со лбом? — спросила.

— Ночная ж смена, — скривился я, трогая пластырь. — Без эксцессов никак.

Ирка внимательно посмотрела мне в глаза.

— Ну, главное — живой… — сказала.

И прижалась ко мне, жаркая, соблазнительная. Под тонким халатиком — ничего. То есть вообще ничего.

Ну какие тут блины?

Впрочем, едва мы губами разлепились, я вздернул пакет вверх.

— Вы это… как его… завтракали?

На меня в возбужденном состоянии косноязычие нападает. Не тем, наверное, думаю.

— Ум-нм, — сказала Ирка. — Нет.

— А я блинов это… купил.

— Ну, — Ирка легонько, на неуловимое мгновение распахнула полу халатика, — я тоже кое-что приготовила.

И пока я стоял столбом, а во мне все двигалось, жило, росло, усиленно гнало кровь, выхватила пакет из пальцев.

— Мой с рыбой?

— Со сгущенкой! — крикнул я.

Удаляющаяся на кухню Ирка показала мне фигу.

— Все сладкое — детям!

Детский сад у нас находится в соседнем подъезде. Двухкомнатная квартира, молодящаяся, подкрашивающая синькой волосы пенсионерка Вероника Ильинична, семь-десять детей по расписанию — такой вот, за неимением лучшего, сад. Вернее — хоть такой. В свое время мы с Иркой по садам да по инстанциям побегали — везде очереди на год, а то и на два.

Какой-то взрыв, блин, демографический. И его последствия.

В коридоре от Вовки осталась лежать подушка с выкрученным «ухом» (он демонстрировал мне отсутствие под ней часов — «Нетю») и не влезшая в кармашки комбинезона машинка.