Полдень. Дело о демонстрации 25 августа 1968 года на Красной площади
Шрифт:
26
Решка – тюремная решетка.
27
Гудки электричек, шедших от Савеловского вокзала к Белорусскому, доносились до тюрьмы, и я явственно представляла себе платформу на Бутырском Валу, но ее там нет.
Из той же книги, из того же цикла.
В малиннике, в крапивнике, в огне желания, как выйдя на закланье, забыть, что мир кончается Казанью и грачьим криком в забранном окне. Беспамятно, бессонно и счастливо, как на треножник сложенный телок… Расти, костер. Гори, дуга залива. Сияй впотьмах, безумный мотылек. Тень мой, стин мой, тихий стон струн, натянутых на стены, камерная музыка и казарменная брань. Я и до сих там брожу, брежу, грежу и тужу, в ту же сдвоенную решку зачарованно гляжу. Все свое ношу с собой: этажи в пружинных сетках, вечное отчаянье, ежедневное житье. Только тень в стране теней все яснее и плотней, и сгущается над нею прежний иней новых дней. Это позже, льдисто-неистов, Блок напишет: «Эх, эх, без креста!» А пока – детский жар у бомбистов, небо чисто, и совесть чиста. А пока из горячки девичьей еще пышет скончавшийся век, даже желтый дом – идилличней, чем Казанский не Ноев ковчег. Ах, бомбисты, идеалисты, террористы, боевики, кабы знать вам, какую карту (с ностальгией по Первому марту) вы сдаете миру с руки… Ночь мутна и рассветы мглисты над простором полярной реки. Всё на свете – вдруг, мимо цели, в цель ли, в яблочко ли, в круг, друг мой Боттичелли. Крепче кистью вдарь одеревенелой, отплеснется дань пенною Венерой. Всё на свете – блиц, и шалеют блицы над толпой без лиц во дворце Уффици. Сознавая риск спин изображенья, щелкает турист до изнеможенья. Всё на свете – свет, верно, друг мой Сандро? В свете – дар и цвет, только тьма бездарна, как толкучка в зале, и бесцветна тьма, как моя, в Казани, темная тюрьма. Эти мазки, этот передник в брызгах – словно глазки в тяжких дверях бутырских. При свете дня в мире холодном сем видишь меня? – камера два-два-семь [28] .За эти годы скончались трое из числа демонстрантов. Памяти двоих – тех, что были моими близкими друзьями, – я посвятила стихи.
28
В 227-й камере (на т. н. спецу) я сидела в Бутырской тюрьме до отправки на экспертизу.
29
ДОК – деревообрабатывающий комбинат, где тогда работала Лариса.
И в заключение вернусь к мотивам, к тому, что нами руководило, когда мы смогли и посмели выйти на площадь.
Когда на площадь гонит стыд, а не желанье славы, в глазах миражем не стоит величие державы, и не томит, как сталактит московского разлива, разбушевавшийся синклит родного коллектива.Дополнения. После «Полдня»: суд, тюрьма, больница
«Полдень» появился в самиздате в августе 1969 года, а 24 декабря Наталья Горбаневская была арестована у себя дома. После ареста она провела несколько месяцев в Бутырской тюрьме, в апреле 1970 года в Институте судебной психиатрии имени В. П. Сербского ей поставили диагноз «вялотекущая шизофрения». 7 июля 1970 года суд приговорил ее к принудительному лечению в психиатрической больнице специализированного типа. В январе 1971 года Наталью Горбаневскую перевели в Казанскую спецпсихбольницу, в октябре 1971-го, снова через Бутырскую тюрьму, – в Институт Сербского. В феврале 1972 года она вышла на свободу. В декабре 1975-го эмигрировала во Францию.