Невольно автор присоединяется к шествию, и, ощупав своё лицо, переживает один из самых страшных моментов в жизни. Как очнуться от ужаса? Может быть, услышав вот это:
И голос во мгле произнёс:– У Бога просить надо Бога! —
В коммунальной квартире едва теплится тусклый электрический свет. Жильцы (какое холодное слово!) едят вангоговскую картошку, испечённую атмосферой страха. Но здесь же мальчик получит в подарок портфель умершей девочки, чтобы жить и учиться в школе вместо неё. Как могла затесаться за соседней дверью квартира Модильяни и Ахматовой? Разве она не в Париже? И, тем не менее, за стеной слышен их приглушённый разговор. А за третьей дверью на той же площадке горит камин, там едят гороховый суп и не знают, что рядом летят в огонь любви прекрасная танцовщица и оловянный солдатик.
Пушкин и Дантес проплывают над городом – хотя поэту, который задумался о своём, они могут показаться лишь облаками. А вот Маяковский занял место статуи Командора, и беседа с ним – лишь вопрос приглашения. Кажется, эта площадь называлась Триумфальной…
Почта доставляет письма, написать которые не хватило сил и слов.
«Как приросший к земле вертолёт», под ветром на берегу гудит пальма.
На пересечении неевклидовых параллельных улиц здесь часто встречаешь самого автора – Архитектора и Строителя. Город растёт и не боится того, чего страшатся многие города, – конца света. Чем дольше живёшь тут, тем яснее становится – Город этот для того и строился, чтобы выстоять в Армагеддоне:
Пусть у Падшего нeчиcтью полнится дикая рать,Голиаф обречён повстречать пастушонка Давида.Нам стоять против тёмного – опыта не занимать! —Нам, живущим всю жизнь в ожидании часа Мегидо…
Я всматриваюсь в Город, вижу Марка и посвящаю ему эти строки:
Откроешь дверь – за ней Ерусалим-Ерушалаим, он же – сердце мира.Живёт поэт там, музами храним,И пусть его не замолкает лира.Стихи обычно подымаются в цене,Когда их автор покидает землю.То – их судьба. Но, несогласен с ней,Ему живому с нетерпеньем внемлю.
Кем-то созданы в день накануне священной субботы,Мы очнулись и сразу за дело взялись нешутейно!Мы придумали бомбы, компьютеры и луноходы,Мы придумали Пушкина, Канта, Ньютона, Эйнштейна.Мы придумали Бога. Он вышел, по правде, не бог вестьКак удачно, но всё ж мы челом ему, веруя, били.А потом мы придумали правду, свободу и совесть,Только что с ними делать – об этом мы как-то забыли.Мы придумали рабство, концлагерь, войну и расизм,Вазелин и парады для гордых, обиженных геев,И фастфуды для янки, и лейб-дураков для России,И джихад для ислама, и вечный погром для евреев.Мы придумали цезарей, фюреров и президентов,А потом – заодно уж! – как воду вычерпывать ситом.И назло Голливуду с букетом его хэппи-эндовМы придумали сказку о бабке с разбитым корытом.Но зачем нам всё это? И царь иудейский в печалиМолвил – Всё суета! – и поник своим царственным носом.Я так думаю, те, кто когда-то и нас создавали,Тоже никли носами над бездной простого вопроса.Для чего мы живём? И неважно, кто выше и старше,Если общая тайна незнанья над нами нависла:Для чего мы живём? И да здравствует равенство наше! —Наше горькое равенство разума в поисках смысла…
«А знаете, как выживают поэты…»
А знаете, как выживают поэтыВ священнейшем городе нашей планеты,Как грузят шкафы и как это не сладкоНа сером исходе седьмого десятка?Как, за день устав, будто волк от погони,Считают монеты на жёсткой ладониИ поздний обед свой несут издалечеВ ночлежную вольницу рас и наречий?А если однажды им денег хватает,То в Лод или в Хайфу билет покупают,Где другу явилась удача! – и смог онСнять целую комнату, правда, без окон…Под сводом подвала грустя и хмелея,Два русских поэта, два старых евреяЧитают стихи, выпивают помалу,И русское слово гудит по подвалу.В подвале оно благозвучно едва ли.В нём мало надежды и много печали.В подвале оно будто заперто в клетку,Но помнит, как птица, родимую ветку.Тяжёлыми лбами в ладони уткнутся:Ещё не забыть и уже не вернутьсяОтсюда, где пальмы, и небо лучится,И где им покой, как и прежде, не снится.
Адам и Ева в аду
Сто бомб багровыми усмешкамиМир превратили в прах и пыль.Планета стала головешкоюДиаметром в семь тысяч миль.Её клубящиеся живностьюСеленья, воды и лесаОгнём и радиоактивностьюВойна убила в полчаса.Мир умер. Но в часы безлунные,Не видимы ничьим очам,Два призрака, навеки юные,Здесь проплывают по ночам.Сквозь зданий остовы отвесные,Сквозь покорёженный бетонСкользят, навеки бестелесные,Две памяти – она и он.Их шелест – о чудесном августеИ о медовом сентябре,О мире, полном тихой радости,О поцелуях на заре.Не ведают две тени белыеНи бед, ни боли, ни тревог.И что им небо обгорелое,Где вместе с миром умер Бог?
Русские женщины на Пасху
Христос воскресе! …Плакали и пели,Убогим клали сласти и рубли,Близь церкви умывались из купели,Наполненной от матери-земли.И крестным ходом, со свечой из воска,Брели под колокольный перезвон,В своих платочках, светлых и неброских,Похожие на лики у икон…Я их – и постарей, и помоложе,Счастливых и у горя на краюНесуетно хранящих имя Божье —Немало повидал за жизнь свою.И, чуждый этой вере от рожденья,Я, выросший вдали от слова «Бог»,Дивился связи силы и терпенья,Чьего единства я постичь не мог.И мне далось не логикой, не мерой,А будто взмахом изумлённых крыл:Бог если был, то был силён их верой,А если не был, всё равно он был.Несли они не страх, не покаянье,Но тихое величие своё,И был их Бог – любви иносказаньем,Прекраснейшей метафорой её.
С ума сошедший домовой
Блестит луна на дне колодца.Над лесом тает волчий вой…В такую ночь к избе крадётсяС ума сошедший домовой.Как стал он портить харч и платье,Как бить посуду стал охоч,Хозяин cотворил заклятьеИ выгнал домового прочь.Но и без этого, однако,Любой на домового лют.Ни кот, ни лошадь, ни собакаЕго своим не признают,Не пустят рядом на соломуИ не поделятся едой —Все помнят, как был тяжек домуС ума сошедший домовой.А он, вины своей не чуя,В ненастье, в холод, на жареПо ближним рощицам кочует,Полёвок ест и спит в норе.И нет покоя домовому:Рассудком тягостным не здрав,Всё к дому тянется он, к дому,Любовь и ненависть смешав.
Мёртвое море
У Мёртвого моря от соли белы берега,И медленней воды, чем долгий и тягостный сон,И отмели блещут, как будто на солнце снега,И грозами пахнет густой мезозойский озон.А всё-таки странно, что смертны бывают моря,Что вместо прибоя колышется жаркая стыть.И мёртвое имя назначено морю не зря:Живые не могут воды этой горькой испить.Хоть издали волны и ласковы, и зелены,Они отторгают любое дыханье и плоть.Недоброе чудо средь маленькой, жаркой страны —Таким его создал сюда нас пославший Господь.Багровы закаты, и с каждым закатом ясней,Как близится то, что давно уже видится мне:Земля заповедная, Мёртвое море на ней,Далёкое зарево, всадник на бледном коне…
Конец пьесы
В движениях давно уже не скоры,С остатками ушедшей красоты,Стареют знаменитые актёры —Любовники, герои и шуты.Стареют гранды публики и кассы,Носители наград и степеней,Кречинские, Раскольниковы, Вассы,И с каждым днём их осень холодней.Век новых отрастил себе кумиров —Любой певуч, красив и легконог,А у моих Тригориных и ЛировДыханья нет на длинный монолог.Когда-то в день и пару пьес, и болеОни играли, не сочтя за труд,А вот теперь живут на корвалоле,На юбилеях с кресел не встают;По месяцам не выезжают с дачи,А после – чёрных рамок остриё,Венки, цветы, процессии – и, значит,Скудеет поколение моё.И, наконец, в финале представленьяТуда, где ни сияния, ни тьмы,Все отыграв надежды и сомненья,С привычной сцены спустимся и мы.И лишь одну мечту уносит каждыйЗа горизонты далей и времён,Что Бог поднимет занавес однаждыИ все живыми выйдут на поклон…
На смерть Евтушенко
И он ушёл – несбывшийся мессия, Вонзивший в нашу память, как стилет, Что идут снеги белые в России И что поэт в ней – больше, чем поэт. Громкоголос, хотя собой невзрачен И несколько, пожалуй, узкогруд, Он был, как лозунг, звонко однозначен, Без многоточий, слабостей и смут. В ту оттепель в отечестве подталом, Привычном к диктатуре и войне, Не тайное читателю шептал он, Но грохотал народу и стране. В расчёте на века и легионы Он жёг в себе вулкан, а не свечу, Он наполнял стихами стадионы И президентов хлопал по плечу. И мы в преддверье нового морозца, Сутулясь под болоньевым плащом, Признали в нём поэта, знаменосца, Актёра и бог весть кого ещё. И очень быстро позабыв, что гений Великой безыскусности сродни, Он разучился жить в тени сомнений И просто разучился жить в тени. Как парус – исключительно по ветру! — Его тащил к рукам приросший флаг. И что осталось признанному мэтру, Помимо наступлений и атак? А ветер дул в безвременье и горе, В раздоры наций, в горький эпилог, И замолчали все фанфары вскоре, А он без них писать уже не мог…Потом, когда страна упала в комуИ злые тучи небо замели,Он тихо удалился в ОклахомуНа дальнем полушарии Земли.Себя читал подолгу – и казалось,Что он, как прежде, громок и велик,И больше ничего не оставалосьЕму среди своих умолкших книг.Недавно прозвенел надмирный зуммер,И он ушёл в зияющий проём.Поэт? паяц? актёр?… Но вот он умер,И мы с печалью думаем о нём.