Чтение онлайн

Наконец, четвертый вывод, касающийся вопроса о проверке исполнения. Шахтинское дело показало, что дело с проверкой исполнения обстоит у нас из рук вон плохо во всех областях управления, и в области партийной, и в области промышленной, и профсоюзной. Пишутся резолюции, рассылаются директивы, но никто не хочет позаботиться о том, чтобы спросить себя: а как обстоит дело с исполнением этих резолюций и директив, исполняются они на деле или кладутся под сукно?» [450] .

Беспристрастный анализ выступления Сталина показывает, что в центр внимания он поставил прежде всего вопросы реального улучшения положения в отрасли, а не меры чисто репрессивного плана. В то время особенно популярными были всякого рода перегибы, когда ретивые исполнители директив в своем рвении нередко доводили правильное дело до абсурда. Постепенно перегибы стали едва ли не самой характерной чертой советской реальности той поры. Но что особенно усугубляло проблему, ссылками на перегибы фактически оправдывались любые, даже самые грубейшие, нарушения законов и не так уж обширных прав населения. Примечательно, что Рыков, который на пленуме выступал с докладом о шахтинском деле, счел необходимым призвать к определенной мере взвешенности и осторожности. В частности, он сказал: «Конечно, для того, чтобы добиться положительных результатов, нельзя ограничиться одним установлением тех или иных общих недостатков, придется кое-какие «пни выкорчевывать». Но тов. Сталин был совершенно прав, когда говорил о том, что привычно называть «оргвыводами», ибо нельзя коренные вопросы нашего строительства заменить вопросами тех или других, даже кардинальных персональных перестановок. И в «выкорчевывании пней» все-таки нужно соблюдать такую меру, чтобы совершенно здоровые «пни» не залетали на нашу почву с украинской почвы, на которой они великолепно растут и становятся очень здоровыми деревьями. Если самая «выкорчевка пней» теперь неизбежна, то все же необходимо исходить из того, что она вовсе не самый желательный метод в разрешении больных вопросов. Необходимо поставить все наши кадры в такие условия работы, чтобы вовремя кого нужно поправить и научить» [451] .

Пленум принял постановление по шахтинскому делу, в котором, помимо всего прочего, содержался один весьма важный пункт, призванный как-то ограничить и взять под контроль развернувшуюся кампанию по шельмованию «спецов» как патентованных противников Советской власти. О масштабах пагубных последствий такой кампании говорить не приходится. Если учесть, что страна только что приступила к реализации планов коренной реконструкции всей экономики. В резолюции подчеркивалось, что обнаружение контрреволюционного заговора в Донбассе, как и ряд других фактов экономического вредительства, саботажа и проч., свидетельствует о том, какие исключительные трудности приходится преодолевать пролетариату в деле строительства социализма. Если, несмотря на это, советское государство быстро шло по пути хозяйственного восстановления и роста, то это является новым доказательством исключительных преимуществ и огромных внутренних сил советской системы, в частности советской промышленности, и ярко подчеркивает широчайшие возможности дальнейшего хозяйственного и культурного подъема СССР под руководством рабочего класса.

Известную роль в деле преодоления этих трудностей сыграло и то обстоятельство, что на протяжении 10 лет после Октябрьской революции большая часть технической интеллигенции перешла к искреннему сотрудничеству с советской властью, поддерживая на деле индустриализацию страны [452] .

Подводя краткий итог т. н. шахтинскому делу и его месту в развитии в дальнейшем сталинской системы периодических чисток и репрессий, можно сказать, что оно было отнюдь не однозначным, как пытаются представить его некоторые исследователи. Были в нем и реальные проблемы, были и искусственно сфабрикованные, поэтому выводы должны делаться сбалансированно, а не однолинейно. На мой взгляд, некоторую тенденциозность проявляет автор в целом хорошо документированной книги о деятельности Политбюро в 30-е годы О.В. Хлевнюк, когда он делает такой обобщающий вывод: «Когда сталинская группировка начала борьбу с «правыми», одной из первых ее жертв стали старые специалисты. Начиная со знаменитого шахтинского процесса 1928 г., значительная часть специалистов была обвинена во «вредительстве» и осуждена. Причем, расправляясь с «буржуазными специалистами», сталинское руководство не только перекладывало на них вину за многочисленные провалы в экономике и резкое снижение уровня жизни народа, вызванные политикой «великого перелома», но и уничтожало интеллектуальных союзников «правых коммунистов», компрометировало самих «правых» на связях и покровительстве «вредителям» [453] .

Оценка отражает действительные факты, имевшие место. Но она их обобщает до уровня всеобщего явления, в результате чего складывается картина довольно однобокая. Ведь общеизвестным фактом является то, что большинство старых специалистов, оставшихся в России, успешно трудились на ее благо и внесли неоценимый вклад в ее научно-техническое и культурное развитие. Если же ориентироваться на оценку, приведенную выше, то может сложиться довольно превратное представление об отношении советской власти к старым специалистам. Неправомерно отдельные (хотя и чрезвычайно жесткие и неоправданные меры против них) распространять на всю политику Сталина в целом в данном вопросе. В результате истина не выявляется, а искажается.

Другим, можно сказать, сопоставимым по значению с шахтинским процессом, являлось дело о промпартии. При рассмотрении этого вопроса я снова сначала изложу суть этого дела в том виде, как оно преподносилось советской историографией. Большая Советская Энциклопедия сообщает о нем лапидарно.

Промпартия, Промышленная партия (Союз инженерных организаций), контрреволюционная вредительская организация верхушки буржуазной инженерно-технической интеллигенции и капиталистов, действовавшая в СССР в 1925–30 гг. (до 1928 г. — под названием «Инженерный центр»). Во главе организации находились инженеры П.И. Пальчинский (бывший товарищ (заместитель — Н.К.) министра торговли и промышленности Временного правительства), а также Л.Г. Рабинович, Н.К фон Мекк и др. После их ареста (1928 г.) руководство перешло к Л.К Рамзину, В.А. Ларичеву и др. Занимая ряд ответственных постов в ВСНХ и Госплане, члены организации осуществляли вредительство в промышленности и на транспорте, создавали диспропорции между отдельными отраслями народного хозяйства, «омертвляли» капиталы, срывали снабжение и т. д., стремясь снизить темпы социалистического строительства и вызвать недовольство трудящихся. Конечной целью антисоветского подполья было свержение диктатуры пролетариата в СССР и реставрация капитализма. Руководство промпартии, насчитывавшей всего около 2–3 тыс. членов и не имевшей опоры в широких кругах интеллигенции, рассчитывало в основном на помощь из-за границы и поддержку др. подпольных контрреволюционных организаций (т. н. «Трудовой крестьянской партии», возглавляемой А.В. Чаяновым и Н.Д. Кондратьевым, меньшевистского «Союзного бюро»). Руководители промпартии были связаны с белогвардейской эмиграцией, в частности с «Торгпромом» («Торгово-промышленным комитетом»), объединением бывших русских промышленников в Париже. Вслед за шахтинским процессом 1928 года на протяжении 1928–30 гг. были раскрыты вредительские организации промпартии в ряде отраслей промышленности и на транспорте. Весной 1930 года руководство промпартии было арестовано. На открытом процессе в ноябре — декабре 1930 года все 8 обвиняемых признали свою вину; пятеро из них (Рамзин, Ларичев, Чарновский, Калинников и Федотов) были приговорены Верховным судом СССР к расстрелу, а трое — к 10 годам лишения свободы. Президиум ЦИК СССР по ходатайству осуждённых заменил расстрел 10-летним тюремным заключением и снизил срок наказания другим осуждённым. Впоследствии проф. Рамзин выполнил ряд ценных технических работ. Судебный процесс промпартии способствовал изоляции контрреволюционных элементов интеллигенции, сыграл значительную роль в переходе старой технической интеллигенции на позиции социализма [454] .

Как говорится, коротко и неясно. В действительности за всем этим делом скрывались не только и даже не столько подрывные антисоветские действия, сколько комбинация, с одной стороны, провокационных фальсификаций со стороны ОГПУ, с другой — определенные политические цели, которые преследовались проведением данного процесса.

Для фабрикации дела о разветвленной сети контрреволюционных вредительских организаций ОГПУ с лета 1930 г. начало аресты крупных специалистов из центральных хозяйственных ведомств. В основном это были широко известные ученые и эксперты, игравшие заметную роль в годы НЭПа. Так, профессор Н.Д. Кондратьев работал в советских сельскохозяйственных органах, возглавлял Конъюнктурный институт Наркомата финансов, профессора Н.П. Макаров и А.В. Чаянов занимали должности в Наркомате земледелия РСФСР, профессор Л.Н. Юровский был членом коллегии Наркомата финансов, профессор П.А Садырин, бывший член ЦК партии народной свободы, входил в правление Госбанка СССР. Опытный статистик-экономист В.Г. Громан, до 1921 г. меньшевик, работал в Госплане и ЦСУ СССР. Н.Н. Суханов, литератор, автор «Записок революции», работал в хозяйственных структурах.

Органами ОГПУ были подготовлены материалы о существовании мощной сети связанных между собой антисоветских организаций во многих государственных учреждениях. По распоряжению Сталина показания были собраны и изданы в виде брошюры. В ней содержались протоколы допросов Кондратьева, Юровского, Чаянова, Громана и других арестованных. «Показания» «вредителей», как следует из «Материалов», говорили о том, что ОГПУ якобы раскрыло контрреволюционную «Трудовую крестьянскую партию» (председатель ЦК ТКП Кондратьев), которая имела организацию в Москве. ЦК этой партии якобы регулярно заседал и наметил даже состав будущего правительства во главе с Кондратьевым. Оно должно было прийти к власти в результате вооруженного восстания. Фабрикуя дело, ОГПУ утверждало также, что ЦК ТКП состоял в «информационно-контактной связи» с неким инженерно-промышленным центром, куда входили директор Теплотехнического института Л.К. Рамзин и другие. Представителем ЦК ТКП в инженерно-промышленном центре «выпало» быть Чаянову. Он якобы регулярно информировал ЦК ТКП о разработке мер, направленных на приостановку всей хозяйственной жизни страны в момент интервенции.

В это же время в ОГПУ готовили дело о контрреволюционной организации «вредителей рабочего снабжения». Аресты были произведены в основных ведомствах, занятых снабжением населения продуктами питания. Вокруг всего этого комбинированного дела была организована шумная пропагандистская кампания, имевшая целью внушить населению, что продовольственные трудности вызваны прежде всего деятельностью вредительских элементов. Такая же кампания была устроена в декабре 1930 г. во время процесса по делу промпартии — суда над арестованными инженерами Рамзиным, Ларичевым, Федотовым, Куприяновым и другими.

Как разъяснялось в приговоре по делу «Промпартии», эта организация была связана с так называемым «Торгпромом» — зарубежной контрреволюционной группой, в которую входили бывшие российские капиталисты во главе с Денисовым, Нобелем, Монташевым. «Промпартия, — говорилось в приговоре, — делает основной упор на военную интервенцию против СССР, для подготовки которой… вступает в организационную связь с интервенционистскими организациями как внутри СССР (эсеро-кадетской и кулацкой группой Кондратьева — Чаянова, меньшевистской группой Суханова — Громана), так и за границей (Торгпром, группа Милюкова, интервенционистские круги Парижа)» [455] .

Сталин не просто внимательно следил за ходом следствия, но по существу предопределял его направление и характер. Он играл роль закулисного дирижера, причем эту свою роль он исполнял, насколько можно судить по материалам его биографии, впервые. В дальнейшем это станет для него будничным занятием. О его внимании к делу и о том, в какое русло он намеревался его направить, свидетельствует его письмо тогдашнему руководителю ОГПУ В. Менжинскому: