Чтение онлайн

Поэтому смешно было бы думать, что те или иные его решения — в первую очередь ошибочные или запоздавшие — проистекали из его недостаточной информированности. Скорее можно предположить, что безбрежный поток информации, часто противоречивой, а иногда и просто лживой, вредил ему при анализе ситуации и принятии решений. Ведь порой избыток информации оказывается более худшей бедой, чем ее недостаток. Так что искать первопричины ошибочных решений Сталина необходимо отнюдь не в информации или дезинформации его со стороны партийных и государственных органов, а в чем-то другом. При этом следует сделать небольшое замечание: генсек, как правило, в своей политике, и в особенности в борьбе против оппонентов, оперировал не всей полнотой фактов. Он последовательно и целеустремленно выбирал только те из них, которыми можно было бы подтвердить обоснованность и безальтернативность его политического курса. Те же факты, что говорили не в его пользу, он попросту игнорировал. По крайней мере в своих публичных выступлениях. Это не значит, однако, что он их не принимал во внимание в своих политических расчетах.

Но подобная тактика имела и исключения. Нередко Сталин говорил со всей откровенностью, в том числе и тогда, когда речь шла об ошибках. Приведу его собственные слова: «Трудно остановить во время бешеного бега и повернуть на правильный путь людей, несущихся стремглав к пропасти… Главное дело состоит здесь в том, чтобы проявить мужество признать свои ошибки и найти в себе силы ликвидировать их в кратчайший срок. Боязнь признать свои ошибки после упоения недавними успехами, боязнь самокритики, нежелание исправить ошибки быстро и решительно — в этом главная трудность. Стоит преодолеть эту трудность, стоит отбросить прочь раздутые цифровые задания и канцелярско-бюрократический максимализм, стоит переключить свое внимание на задачи организационно-хозяйственного строительства колхозов, чтобы от ошибок не осталось и следа» [512] .

Если судить о тогдашней ситуации не по выступлениям Генерального секретаря и не по рапортам, приходившим в центр, то есть все основания считать, что главным фактором, который вывел партийную верхушку, и прежде всего самого Сталина из состояния эйфории, было стремительно нараставшее недовольство широких слоев сельского населения, и прежде всего середняков, головокружительными и принудительными темпами коллективизации. Вполне естественным ответом на этот, по широким историческим меркам вполне обоснованный процесс, проходивший под диктовку центральных властей, а потому и приобретший фактически принудительный или полупринудительный характер, стали массовые крестьянские выступления. Сопротивление крестьян, которые поднимали восстания, сокращали посевы и резали скот, подтолкнули Сталина к еще более радикальным действиям. По указке Москвы местные руководители в начале 1930 года приступили к массовому насаждению колхозов. Уже на 1 марта в них числились 56% крестьянских хозяйств, а в местностях, объявленных «районами сплошной коллективизации», в колхозы согнали почти всех крестьян.

Как уже отмечалось, поведение коллективизации невероятно ускоренными темпами привело к росту массовых антиколхозных выступлений, убийствам местных руководителей, другим актам террора, открытого активного протеста против самой коллективизации. В марте 1930 года наблюдался самый бурный подъем крестьянских выступлений. Затем после знаменитой статьи Сталина он пошел на убыль, однако в целом выступления отнюдь не прекратились и продолжались до конца 1930 года. «Таким образом, — пишут авторы комментариев к переписке Сталина с Кагановичем, — в общей сложности в 1930 г. в массовых выступлениях в деревне принимали участие, видимо, более 3 млн. человек. Удержать ситуацию под контролем правительству удалось только при помощи террора. Сотни тысяч крестьян были отправлены в лагеря и трудовые поселения в Сибири и на Севере. По некоторым данным, в 1930 году было приговорено к расстрелу только по делам, которые расследовало ОГПУ, 20201 человек» [513] .

Приведя эти цифры, я хочу призвать читателя относиться к ним не с безоглядным доверием, а вдумчиво и критично. Дело в том, что статистика — в спорах и дискуссиях по вопросам нашей истории, особенно периода правления Сталина, это — не столько инструмент воссоздания истинной картины того, что имело место в действительности, а мощное оружие идейно-политической борьбы. Его активно и весьма изощренно используют рьяные критики Сталина и противники социализма. Для них первостепенное значение имеет отнюдь не сам факт достоверности и исторической подлинности той или иной цифры. Цифры и факты (реальные или преувеличенные во много раз) призваны прежде всего подкрепить и аргументировать заранее выбранную позицию. Наши либерально-демократические авторы стали искусными специалистами по подбору и просеиванию через сито псевдообъективности фактов и цифр из истории нашей страны советского, и в особенности сталинского периода.

Этой своей ремаркой я не хочу сказать, что все приводимые ими цифры и факты искажены или преувеличены. В еще меньшей мере я склонен к тому, чтобы замалчивать, а тем более отрицать масштабы репрессий, сопровождавших процесс коллективизации. Не расположен я и к тому, чтобы каким-либо образом снять с главного виновника огромного числа человеческих трагедий — Сталина — ответственность за его деяния. Речь идет лишь о том, чтобы попытаться хотя бы в самых общих чертах нарисовать подлинную, а не однобокую картину всего происшедшего, воздав должное как положительным, так и отрицательным сторонам стратегического курса на коллективизацию сельского хозяйства.

Слишком упрощенные оценки реакции генсека и вообще всего руководства страны на крупнейшие проблемы и ошибки в развитии коллективизации оставляют много вопросов, на которые нет убедительных ответов. Знакомясь с некоторыми умозаключениями отдельных авторов складывается впечатление, что Сталин не просто жестко и решительно проводил свою линию, но и всячески стремился отгородиться от суровой действительности, словно страус, пряча голову в песок. Вот, к примеру, одна из таких оценок: «Сталин получал необходимые данные о реальном положении деревни и распространявшемся голоде. Однако признать эти реальные факты и исходя из них анализировать ситуацию — означало для Сталина признать собственные ошибки и преступления, порочность проводимого ранее курса. Чтобы избежать этого, Сталин не только в публичных выступлениях, но и в секретной переписке конструировал для себя и своих соратников такую картину происходящих событий, которая была далека от реальности, но позволяла сохранить «политическое лицо» высшей власти. Эта тенденция, ставшая правилом, порождала постоянное запаздывание с принятием необходимых мер, непоследовательные решения, что доводило кризисы до крайних пределов» [514] .

Думается, что при отсутствии плотного контакта с реальностью трудно, если вообще было возможно, осуществить коллективизацию, что, как известно, было сделано, несмотря на все трагические издержки. Поэтому современные патетические филиппики в адрес генсека должны проходить проверку реальной практикой, сопоставляться с фактами.

Разумеется, нельзя не учитывать того обстоятельства, что ошибки в колхозном движении были обусловлены в немалой степени новизной и сложностью процесса социалистического переустройства миллионов единоличных крестьянских хозяйств. Партии большевиков во главе с ее Генеральным секретарем первой пришлось осуществлять глубочайшее революционное преобразование социально-экономических отношений в советской деревне и всего уклада жизни самого многочисленного класса — крестьянства, создавать в обстановке отнюдь не мифической, а вполне реальной острой классовой борьбы и противодействия со стороны противников социализма невиданное в истории крупное социалистическое производство в сельском хозяйстве, вести крестьянство к социализму неизведанным путем. Серьезную отрицательную роль сыграло и отсутствие опыта строительства социалистического крупного сельского хозяйства, недооценка силы привязанности крестьян к единоличному хозяйству и стремление в короткий срок разрешить обострившуюся зерновую проблему. Вполне правомерно, что в создании колхозов генсек, а вслед за ним и вся партия, видели единственную реальную возможность преодоления отсталости сельского хозяйства и роста его производства. Поэтому, когда началась сплошная коллективизация, многие, и Сталин в первую очередь, хотели решить эту грандиозную и чрезвычайно сложную задачу как можно скорее, не считаясь с реальными возможностями и степенью подготовленности крестьянских масс, особенно середняка, к вступлению в колхозы.

Но общественная практика, как известно, — лучший учитель. Сталинское руководство силой развития самой жизни вынуждено было пойти на серьезные коррективы своей политики. Одним из конкретных проявлений этого явилось письмо ЦК ВКП(б) партийным организациям от 2 апреля 1930 г. В нем говорилось об огромной опасности, возникшей в связи с ошибками и перегибами в колхозном движении. Центральный Комитет заявил, что «в результате антисередняцких искривлений политики партии под угрозу поставлено сохранение союза с середняком, …дело коллективизации и социалистическое строительство в целом». В колхозах, селах и деревнях состоялись собрания колхозников, на которых обсуждались постановления ЦК ВКП(б) и новый Устав сельскохозяйственной артели. Были проверены списки граждан, лишенных избирательных прав и раскулаченных. Середняки, попавшие в эти списки, восстанавливались в избирательных правах. Проводились довыборы середняков в правления колхозов. Сельские Советы, допустившие ошибки, были распущены. В результате новых выборов их состав значительно пополнился середняками. Большинство коммун было преобразовано в артели, а колхозы-гиганты — ликвидированы. Партийные и советские работники, повинные в грубых ошибках, — сняты с работы. Колхозы, организованные административным путем, распускались. В результате процент коллективизации значительно снизился. Остались колхозы, созданные на основе принципа добровольности. Наибольший выход крестьян из колхозов произошел в областях, краях и республиках, слабо подготовленных к сплошной коллективизации, которым для проведения ее предоставлялось более двух лет. В ведущих же зерновых районах сохранился высокий уровень коллективизации [515] .

Подводя краткий итог, можно констатировать, что первоначальные невероятно высокие темпы процесса коллективизации свидетельствовали отнюдь не о том, что у кого-то на местах закружилась голова от успехов. Само высшее руководство страны и партии в лице ее Генерального секретаря оказалось в состоянии глубокого политического опьянения. Оно на некоторое время утратило контакт с реальной действительностью и очутилось в состоянии политической прострации. Правда, надо заметить, что Сталин всегда проявлял присущий ему практицизм и стремление трезво оценивать ситуацию. Продемонстрировал он это свое качество и на этот раз. Разумеется, его самокритика, если так позволительно назвать его публичные признания в совершении некоторыми партийными органами серьезных перегибов и ошибок, носила строго очерченные границы. Она ни в коей мере не относилась к правильности и незыблемости общего курса на коллективизацию. Более того, генсек извлек из ошибок и провалов первого этапа коллективизации соответствующие уроки. Причем надо подчеркнуть, что коррективы, вносившиеся в стратегию коллективизации, он ни в коей мере не считал каким-либо отступлением от своего генерального курса.

Вот его интерпретация отступления.

«Об отступлении могут здесь говорить лишь люди, считающие преодоление ошибок и искривлений наступлением, а борьбу с ошибками — отступлением…». По словам Сталина лишь головотяпы «не понимают классовой природы наступления. Кричат о наступлении. Но наступление на какой класс, в союзе с каким классом? Мы ведем наступление на капиталистические элементы деревни в союзе с середняком, ибо только такое наступление может дать нам победу. Но как быть, если в пылу увлечения отдельных отрядов партии наступление начинает соскальзывать с правильного пути и поворачивается своим острием против нашего союзника, против середняка? Разве нам нужно всякое наступление, а не наступление на определенный класс в союзе с определенным классом? Дон-Кихот тоже ведь воображал, что он наступает на врагов, идя в атаку на мельницу. Однако известно, что он расшиб себе лоб на этом, с позволения сказать, наступлении.