Чтение онлайн

Если говорить коротко и несколько упрощенно, то партнерство союзников держалось на одном – победить гитлеровскую Германию и милитаристскую Японию. Это и составляло базу для совпадения их жизненно важных интересов, о которых во время войны так настойчиво и часто говорил советский лидер. Но он, конечно, отдавал себе отчет в том, что это совпадение сойдет на нет, как только будут повержены противники. Нет оснований считать, что Сталин питал здесь какие-либо иллюзии: для этого он был слишком большим реалистом и, не побоюсь использовать это понятие, большим прагматиком. Весь его политический опыт однозначно свидетельствовал о том, что войну неизбежно сменит противостояние, заложенное не только в различиях в общественном укладе, но и в серьезных разногласиях по коренным проблемам послевоенного урегулирования.

Если определять коротко, то коренные цели советской внешней политики после войны не только не изменились, но стали еще более широкими, и я бы даже сказал, глобальными. Речь прежде всего шла о том, чтобы закрепить плоды победы как в территориальном плане, что играло первостепенную роль, так и международно-политическом отношении. Ведь не напрасно было пролито столько крови советских людей, и они понесли колоссальные жертвы, чтобы возвратиться к предвоенному status quo. Восстановление России в границах бывшей царской империи было не проявлением каких-то территориальных экспансионистских амбиций Сталина или порождением его стремления расширить границы коммунистического мира. Оно являлось стремлением восстановить историческую справедливость, нарушенную в условиях слабости Советской России после первой мировой войны и Гражданской войны в стране. Теперь ситуация радикальным образом изменилась, и Советский Союз взял твердый курс на закрепление и полное узаконение достигнутых результатов. Именно в этом западные державы усматривали источники нараставшей конфронтации, которая в конце концов с легкой руки, как считают, американского журналиста У. Липпмана, получила емкое название «холодной войны».

Сказанное выше отнюдь нельзя расценивать в качестве доказательства того, что именно Советская Россия явилась источником новой разновидности войны. Скорее, наоборот. Именно западные державы, в первую очередь США, пришли к выводу, что, наконец-то у них появились реальные возможности установить свою гегемонию в мире, используя для этого благоприятные для них условия, прежде всего наличие атомного оружия и колоссальную экономическую мощь. Для достижения своих целей они использовали все имевшиеся возможности и приемы, постоянно, по мере развития событий, дополняя их новыми средствами.

Вполне справедливо видный советский историк и дипломат Ю.А. Квицинский в интервью по поводу 60-й годовщины начала этой пресловутой войны говорил, что американцы любят говорить, будто тогдашний президент Трумэн некоторое время после завершения Второй мировой войны колебался, уговаривал Сталина продолжать сотрудничество, а тот, мол, этого не хотел и не понимал добрых дружественных намерений США. В результате такой узости мышления и «невоспитанности» Сталина… дескать, и произошла «холодная война».

Уже в послании американского президента Трумэна Конгрессу 19 декабря 1945 г. говорилось «о бремени постоянной ответственности за руководство миром», которое легло на США, о необходимости «доказать, что США полны решимости сохранить свою роль руководителя всех наций». А в следующем послании в январе 1946 года Трумэн призывал США использовать силу и положить её в основу отношений с другими нациями. Ясно, что такая заявка на руководство всем миром, всеми нациями и применение в случае необходимости силы для его осуществления не могла не сталкивать США и СССР. Мы ведь вышли бесспорными победителями из Второй мировой войны, стали действительно великой державой, а нам предлагалось подчиниться чужой воле. При этом в американских газетах писалось, что если в свое время Рим был центром мира, то в XX веке Вашингтон будет таким центром в ещё большей степени, чем Рим. Впрочем, американская политика в этом отношении никогда не отличалась особой изобретательностью и гибкостью [796] .

Американские политологи потратили немало усилий на то, чтобы доказать, что органически присущий советской системе и коммунизму вообще экспансионизм являлся якобы изначальным истоком и первопричиной начала «холодной войны» [797] . Небезызвестный Зб. Бжезинский писал в связи тем, какие цели преследовал Сталин и какие методы он использовал при ведении «холодной войны»: «„Холодная война“ велась не только против западных и некоммунистических стран всюду, но также и против некоммунистических идей в Советском Союзе. И это было сущностью единой в своей основе кампании, необходимой, как полагал Сталин, для его выживания.

Поведение Сталина на этой первой стадии „холодной войны“ имело некоторые особенности. Оно временами тщательно подготавливалось, хотя это иногда носило беспорядочный характер. Его проявления были всегда агрессивны и приводили к критическим ситуациям, но после того, как опасность обнажала себя полностью, запоздалое благоразумие сдерживало Сталина от того, чтобы переступать порог пропасти. Его чувство реализма, хотя и подверженное колебаниям, было все же довольно адекватным. Он продолжил внимательно следить за всеми возможностями, вкладывая очень многое в политические кампании, нацеленные на дезориентацию западной общественности» [798] .

Рискуя несколько переборщить по части цитирования и анализа западных концепций происхождения и самого хода «холодной войны», я тем не менее позволю себе сослаться еще и на Дж. Кеннана, который, как известно, стоял у истоков этой войны. Именно он сформулировал концептуальные подходы к политике, на которую должны ориентироваться США в отношении Советской России.

Дж. Кеннан, работавший тогда в посольстве США в Москве, отправил 22 февраля 1946 г. в госдепартамент длинную телеграмму, в которой, как потом было признано практически всеми исследователями, детально сформулировал целостную программу краткосрочных, а главное, стратегических долгосрочных мер, призванных лечь в основу жесткой политики по отношению к Советской России. В данном случае он как бы опередил У. Черчилля в призыве резко и по всем направлениям ужесточить линию в советско-американских отношениях и общий мировой курс США. Не стану излагать все рекомендации американского дипломата. Квинтэссенция их сводилась к следующему:

«Мировой коммунизм походит на злостного паразита, который кормится только на больных тканях… Мы должны формулировать и выдвигать для других наций гораздо более положительную и конструктивную картину вида мира, чем та, которую мы хотели бы видеть и которую мы выдвигали в прошлом. Недостаточно того, чтобы торопить людей развивать политические процессы, подобные нашим собственным. Много иностранных народов, в Европе по крайней мере, утомлены и напуганы опытом прошлого, и меньше заинтересованы в абстрактной свободе, чем в безопасности. Они ищут руководство скорее, чем обязанности. Мы должны быть более способными, чем русские, чтобы дать им это. И если мы этого не сделаем, русские, конечно, сделают это. Наконец, мы должны иметь храбрость и уверенность в себе, чтобы цепляться за наши собственные методы и концепции человеческого общества. В конце концов, самая большая опасность, которая может случаться с нами в разрешении проблемы советского коммунизма, состоит в том, что мы позволим нам стать подобно тем, против кого мы боремся» [799] .

Надо сказать, его меморандум вполне справедливо до сих пор считается чуть ли не краеугольной идеологической основой этой политики. В дальнейшем, уже в конце 50-х – начале 60-х годов, Дж. Кеннан подверг определенной корректировке свои взгляды на отношения с Россией. Он, несомненно, сделал надлежащие выводы из уроков кризисов, которые пережил мир из-за жесткого противостояния двух систем. Как говорится, он сопоставил позитивные и негативные результаты противоборства и сумел заглянуть за горизонт событий, чтобы увидеть, к чему способна привести бескомпромиссная «холодная война».

Дж. Кеннан, несмотря на свое резко негативное отношение к коммунизму как идеологии и государственной системе, тем не менее предлагал не возводить антагонизм в самодовлеющий принцип, что может завести слишком далеко. Он подчеркивал, что «определенная степень антагонизма существует во всех системах международных отношений, вследствие чего всегда и везде необходима некоторая мера компромисса, поскольку политические общества должны жить вместе на той же самой планете» [800] .