Чтение онлайн

Причем стоит оттенить еще одну мысль: Сталин, возвышая роль малых наций, не забывал подчеркивать и опасность местного национализма и его негативного влияния на развитие духовной жизни народов союзных и автономных республик. В целом надо признать, как ни сурова была политика в духовной сфере, она тем не менее преследовала цели вполне благородные – воспитание нового человека, сознающего свое высокое достоинство и осознающего свою роль в историческом процессе созидания нового общества.

Культурная революция приобщала к искусству все новые и новые слои трудящихся. Почти в каждом коллективе на заводах, фабриках, в школах, вузах, в сельских клубах работали многочисленные драматические, музыкальные, танцевальные, изобразительные кружки. На сцену выходили новые герои – простые люди труда, и некоторые из старых писателей, оставшихся в Советской России, никак не могли понять душу и раскрыть психологию этого нового героя. Поэтому зачастую превалировали штампы и стандарты в произведениях многих писателей. Не говоря уже о том, что в их среде всегда господствовали взаимные недовольства, зависть, а порой и просто взаимная нетерпимость. Поэтому ко многим высказываниям писателей следует подходить с учетом данного фактора. Характеризуя несколько сумбурно мировоззренческие и эстетические принципы и взгляды Сталина, следует особо отметить, что он придавал серьезное значение тому, чтобы у западных писателей сформировалось о нем благоприятное впечатление. Именно поэтому он всегда находил время для встречи с ними (Б. Шоу, Г. Уэллс, Р. Роллан, Л. Фейхтвангер и другие) и длительных бесед на самые различные, в том числе и литературные темы. Как правило, вождю удавалось, если не очаровать своих западных собеседников, то произвести на них сильное, порой незабываемое впечатление. Это тоже относилось к принципам сталинской политики в духовной области.

Вот типичный пример. В 1934 году он принял известного английского писателя Г. Уэллса и имел с ним продолжительную и довольно откровенную беседу. Г. Уэллс, ранее бывший в Советской России и встречавшийся с Лениным, имел возможность сопоставить то, что он увидел в 1934 году, с тем, что он видел во время Гражданской войны. Лидер страны убеждал английского писателя в том, что наш народ нуждается в просвещении и образовании для решения стоящих перед ним социально-экономических задач. Он убеждал Уэллса: «Старый строй имел на своей стороне, на своей службе много высокообразованных людей, которые защищали старый строй, которые шли против нового строя. Ведь образование – это оружие, эффект которого зависит от того, кто его держит в своих руках, кого этим оружием хотят ударить. Конечно, пролетариату, социализму нужны высокообразованные люди. Ведь ясно, что не олухи царя небесного могут помогать пролетариату бороться за социализм, строить новое общество. Роль интеллигенции я не недооцениваю, ее роль я, наоборот, подчеркиваю. Дело только в том, о какой интеллигенции идет речь, ибо интеллигенты бывают разные» [977] . И специальный упор Сталин делал на необходимости борьбы против фашизма, поскольку данный аргумент наилучшим образом воспринимался западной интеллигенцией, видевшей в Советской России реальную силу, способную остановить нацистов – этих варваров XX века, которые, подобно инквизиторам, сжигали книги на кострах. Сталин задавал вполне резонный вопрос своему собеседнику: «Взять, например, фашизм. Фашизм есть реакционная сила, пытающаяся сохранить старый мир путем насилия. Что Вы будете делать с фашистами? Уговаривать их? Убеждать их? Но ведь это на них никак не подействует» [978] .

Г. Уэллс возвратился из СССР с восторженными впечатлениями от Сталина. Вскоре он опубликовал книгу, в которой передал свои впечатления, в частности от Сталина. О нем он писал: «Я сознаюсь, – писал Уэллс, – что подходил к Сталину с некоторым подозрением и предубеждением. В моем сознании был создан образ очень осторожного, сосредоточенного в себе фанатика, деспота, завистливого, подозрительного монополизатора власти. Я ожидал встретить безжалостного, жестокого доктринера и самодовольного грузина-горца, чей дух никогда полностью не вырывался из родных горных долин». И вот – встреча со Сталиным. «Его нелегко описать, и многие описания преувеличивают его мрачность и спокойствие. Его недостаточная общительность и бесхитростность делают его непонятным для наиболее здравых, но лишенных остроумия людей, отчего он стал предметом самых странных выдумок и скандальных сплетен… Все смутные слухи, все подозрения насчет тайных эмоциональных излишеств для меня перестали существовать навсегда, после того, как я поговорил с ним несколько минут. Я никогда не встречал человека более искреннего, порядочного и честного; в нем нет ничего темного и зловещего, и именно этими его качествами следует объяснять его огромную власть в России… Сталин – совершенно лишенный хитрости и коварства грузин» [979] . Естественно, что таких людей, как Р. Роллан, Г. Уэллс и другие, трудно заподозрить в том, что они были чуть ли не политически близоруки и до предела наивны и легковерны. Конечно, они не смотрели на духовную жизнь в нашей стране только через розовые очки. Видели не только достижения, но и недостатки, многие из них с сомнением относились к знаменитым сталинским процессам 30-х годов. Однако не это в конечном счете определяло направленность их оценок и выводов. Главное заключалось в том, что они считали коммунизм меньшей опасностью, чем фашизм, и, воздавая должное политическим качествам советского лидера, надеялись, что Советская Россия станет той непреодолимой преградой, о которую расшибет свою осатаневшую голову гитлеровский фашизм.

И надо сказать, что расчеты эти в конечном счете сбылись. Хотя пресловутый пакт Молотова – Риббентропа многих из западных друзей Советской России не то что поверг в шок, но просто оттолкнул от Советского Союза. Однако редко хорошие писатели бывают дальновидными политиками – им не хватило широты мышления глубоко осознать тот факт, что по всем, в том числе и по духовно-идеологическим параметрам, коммунизм и фашизм не просто антиподы, но непримиримые до смерти враги. Лишь исторический ход событий заставил многих западных интеллектуалов убедиться в правоте данной исторической аксиомы.

Как уже убедился читатель, арсенал средств и методов, поставленных на службу сталинской политике во всех сферах жизни общества, был весьма обширен. Нельзя сказать, что этот арсенал не обогащался с течением времени изменением международной обстановки и обстановки внутри страны. Это диктовали потребности жизни государства и общества. Нельзя сказать, что во всех важных поворотах политики в духовной сфере инициатором выступал сам вождь: многое подсказывалось самой жизнью, диктовалось потребностями реальных обстоятельств. Но в каждом случае серьезных поворотов и сдвигов в этой сфере Сталин неизменно играл роль мощного локомотива, приводившего в движение громоздкий и не очень легкий на подъем механизм партийной бюрократии, заправлявшей идеологической сферой. Отсюда проистекало то, что вождь зачастую сам выступал в роли конкретного реализатора того или иного важного поворота в сфере идеологии.

Рассматривая проблемы духовной жизни общества в сталинскую эпоху, нельзя воспользоваться фигурой умолчания и обойти вопрос об отношении Сталина к церкви. Если смотреть на данный вопрос с широкой исторической ретроспективы, то он далеко выходит за рамки только отношения к церкви и религии вообще. В широком плане он имеет прямое отношение к такому фундаментальному принципу историзма, как связь времен. Причем эта связь выражается в органическом сочетании и переплетении как исторических событий, так и духовных основ жизни народов и государств. И здесь надо четко и без всяких оговорок признать, что большевики после взятия власти в свои руки нарушили эту, в сущности, нерушимую связь времен. Они развернули беспощадную борьбу против религии и церкви, против духовенства как служителей церкви. Все это происходило под благородными предлогами борьбы с предрассудками и отсталостью. На самом же деле все свелось к неприкрытому гонению на верующих и в первую очередь на священнослужителей. Невольно вспоминаются слова из популярной песни времен Гражданской войны, где звучали такие слова – «церкви и тюрьмы сравняем с землей!» Церкви во многих местах они действительно сравняли с землей, а вот тюрем настроили больше, чем их было при царе.

Не надо обладать большим политическим кругозором и широким политическим мышлением, чтобы понять простую истину – насильственное нарушение связи времен, в сущности, выступает как попытка фундаментальным образом пересмотреть процесс исторического развития как таковой, а это чревато – рано или поздно – самыми роковыми последствиями. И большевики столкнулись с такими последствиями, обратив против себя немалую часть населения страны. Эта часть населения могла бы поддержать большевиков и их политику, если бы они не проводили политику насильственной ликвидации церквей и введения всякого рода драконовских запретов на права населения исповедовать ту или иную религию. В обоснование своей церковной политики они приводили тот факт, что многие представители духовенства поддерживали не новую власть, а зачастую открыто призывали к борьбе против нее. Однако, бросая ретроспективный взгляд на советскую историю, волей-неволей приходится констатировать, что их обоснования и оправдания не выдержали и не выдерживают серьезной критики. Это было неприкрытое насилие над человеческим духом. Выражаясь современной терминологией, нарушением фундаментальных прав человека. Хотя революция как раз и осуществлялась под лозунгами возвращения всех человеческих прав многонациональному населению страны.

Теперь о позиции Сталина в данном вопросе. Надо отметить, что среди наиболее видных лидеров большевиков – Ленина, Троцкого, Зиновьева, Каменева и Бухарина – он не проявлял себя рьяным борцом против «религиозного дурмана», как тогда выражались. В его докладах и выступлениях данная тема, конечно, затрагивалась, особенно после того, как он из первого среди равных постепенно превратился в единственного лидера партии и страны. Но звучала она в его выступлениях как-то, можно сказать, чисто формально и казенно. Сейчас представляется, что он поступал так не случайно, а намеренно, оставляя, видимо, пространство для какого-либо компромисса с церковью, ибо он понимал, что глупо приобретать в лице духовенства серьезного и стойкого противника советской власти. Не исключено, что здесь сказалось также и его религиозное образование – хотя это только мое личное предположение.

Начиная с середины 30-х годов, в церковной политике Сталина стали проглядывать элементы позитивной эволюции в сторону более благосклонного отношения к церкви и религии вообще. Подспудной причиной такой эволюции, очевидно, служило следующее соображение: вождь видел приближение войны и неизбежность того, что Советской России не удастся остаться в стороне от участия в ней. А в армии было много верующих, не говоря уже о том, что в случае перерастания войны во всеобщую, в нее будет вовлечена основная масса населения. И с чувствами верующих приходилось считаться как с непреложным фактом, причем фактом первостепенного значения.

И Сталину, бесспорно, принадлежит заслуга в том, что он, пусть с большим запозданием, но все-таки восстановил нарушенную историческую связь времен. Это в конце концов сыграло не последнюю роль в обеспечении нашей победы в Великой Отечественной войне. В этой исторической заслуге проявилась политическая мудрость вождя, его умение заглянуть за горизонты событий и определить правильный стратегический курс.

Определенные признаки, предвестники новых подходов к церкви выразились, в частности, в постановлении Политбюро от 13 ноября 1936 г. о запрете пьесы Д. Бедного «Богатыри». Одна из главных причин состояла в том, что автор дает антиисторическое и издевательское изображение крещения Руси, являвшегося в действительности положительным этапом в истории русского народа, так как оно способствовало сближению славянских народов с народами более высокой культуры [980] . Уже после войны Сталин вновь коснулся этой проблемы, считая ее важной. В беседе с создателями фильма «Иван Грозный» режиссером С. Эйзенштейном и артистом Н. Черкасовым он отметил: «Конечно, мы не очень хорошие христиане, но отрицать прогрессивную роль христианства на определенном этапе нельзя. Это событие имело очень крупное значение, потому что это был поворот русского государства на смыкание с Западом, а не ориентация на Восток» [981] . Здесь, пожалуй, нельзя не добавить и уничижительную критику того же Д. Бедного со стороны Сталина. «Демьян Бедный представлял себе исторические перспективы неправильно. Когда мы передвигали памятник Минину и Пожарскому ближе к храму Василия Блаженного, Демьян Бедный протестовал и писал о том, что памятник надо вообще выбросить и вообще надо забыть о Минине и Пожарском. В ответ на это письмо я назвал его „Иваном, не помнящим своего родства“. Историю мы выбрасывать не можем…» [982]

Здесь я хотел бы обратить внимание на то, что Сталин призывает к бережному обращению к истории, что вообще ортодоксальным большевикам было чуждо. На всю прежнюю российскую историю они смотрели как на своего рода предысторию государства советского.

Коренной перелом в отношении Сталина к церкви можно датировать 1943 годом, в самый разгар войны. О том, как все это происходило, свидетельствуют многие факты. Так, между Сталиным и патриаршим местоблюстителем митрополитом Сергием состоялся зимой 1943 года заочный контакт, когда они обменялись посланиями. 25 февраля из Ульяновска в Кремль Сталину Сергий написал: «Верующие в желании помочь Красной Армии охотно откликнулись на мой призыв: собрать средства на постройку танковой колонны имени Дмитрия Донского. Всего собрано около 6000000 рублей и, кроме того, большое количество золотых и серебряных вещей… Примите эти средства как дар от духовенства и верующих русской православной церкви в день юбилея Красной Армии».