Чтение онлайн

Например, подобало ли предавать гласности произнесенную сгоряча «речь о каторге», а ведь она была произнесена и воспринята как политическая программа? Тем более, что об этом следовало подумать, если теперь бюрократия исключительно из–за высказывания о «каторге», полагающейся за забастовки, и из–за того, что это было опубликовано, выдумала соответствующий параграф для антизабастовочного законопроекта? Понадобились бурные события 1914 года и нынешнее провозглашение всеобщего избирательного права, чтобы устранить само собой разумеющееся воздействие этой совершенно бессмысленной публикации на позицию честолюбивых рабочих. Может быть, эта публикация состоялась в интересах династии? А, возможно, она соответствовала такой политической цели, за которую следовало нести какую–нибудь другую ответственность?

Между тем, здесь необходимо вести речь только о внешней политике. И тогда мы, естественно, спрашиваем: куда делись при всех этих публикациях те имперские партии, которые могли бы сыграть решающую роль в ориентации правительства и которые впоследствии упрекали рейхсканцлера фон Бетман–Гольвега за «неуспехи» политики, каковая «превратила весь мир в нашего врага», или же укоряли рейхсканцлера за то, что он «прячется за монархом»? Что эти партии делали во всех перечисленных случаях? Они воспользовались критикой левых экстремистов, чтобы изобличить их «антимонархический» настрой! Они заявляли публичные протесты (это следует подчеркнуть самым настоятельным образом) лишь тогда, когда было слишком поздно. И еще лишь в тех случаях, когда они не рисковали собственными интересами. К подробностям знаменитых событий 1908 года возвращаться не следует. Но необходимо напомнить о том, что консервативная партия, в противоположность, несомненно, впечатляющему обращению ее доверенных лиц к монарху, впоследствии форменным образом бросила князя Бюлова на произвол судьбы и, как обычно, щеголяла своим псевдомонархизмом лишь тогда, когда речь шла о ее собственных материальных интересах. (Впрочем, монарх мог удивиться тому, что как раз этот канцлер, который все–таки, по меньшей мере, в одном случае напрямую порекомендовал ему — вопреки его опасениям — весьма недвусмысленное публичное выступление, — внезапно под давлением народного возмущения обратился против него!) И тем более — куда во всех этих случаях спрятались наши литераторы? Они либо публично рукоплескали, либо болтали (пресса правых партий болтает до сих пор) о том, что немец не любит именно монархии английского типа. Однако же неудачи, льстя весьма жалким обывательским инстинктам литераторов, настроили их на «дипломатию». Литераторы даже не спрашивали, как вообще в существующих условиях дипломатия может работать! Разумеется, в частном порядке — это была бы долгая история, не делающая чести агитаторам, столь храбро публично презирающим большинство, настроенное на «голодный мир»!

Но прежде всего, безответственным и не имеющим аналогов в политике каких–либо значительных государств было во всех этих случаях поведение наших ведущих государственных деятелей. В такой ситуации огласка была бы допустима лишь в том случае, если бы мы планировали военное вмешательство, и притом немедленное. Но на самом деле у нас не было намерения выступить с оружием в руках ни за буров, ни против монголов, ни за султана Марокко, а в первых двух случаях еще не было ни призвания, ни средств принуждения. И все–таки ведущие политики согласились с тем, что из–за публичного вмешательства персоны монарха стало невозможным компетентное соглашение с Англией по поводу взаимных интересов в Южной Африке и с Францией — в Северной Африке, ибо как раз после этого наша позиция как будто бы определялась долгом чести, а впоследствии именно по этой причине от нее пришлось отказаться. Неотвратимыми последствиями этого стали тягостные, по сей день не дающие покоя каждому немцу дипломатические поражения и тяжелый продолжительный ущерб, нанесенный нашим интересам. И в первую очередь, в высшей степени опасное впечатление, что Германия, использовав сильнейшие показные жесты, все–таки имеет обыкновение отступать — такое мнение, наряду с прочими мотивами несомненно определившее английскую политику в конце июля 1914 года, объясняется упомянутыми событиями. Сплоченность противоестественной всемирной коалиции, сложившейся против нас, в значительной степени объясняется и совершенно невероятными указанными промахами. Но этого мало. Промахи продолжают оказывать влияние и теперь. Надувательство, теперь пускающееся в ход во всем мире вместе с болтовней о немецком «самодержавии», есть ложь, но к возможности этого надувательства мы ни в коем случае не можем быть политически безучастными. Кто поспособствовал тому, что противники, верящие в эту ложь столь же мало, сколь и в другие сказки о Германии, успешно ею пользуются? Кто обрушил чудовищную, политически ни в коей мере не безразличную нам ненависть целого мира на голову именно того монарха, чья позиция — что общеизвестно — неоднократно сыграла решающую роль в сохранении мира даже в те моменты, когда с точки зрения реалистической политики война, возможно, была бы для нас целесообразнее? Кто сделал возможным то, что массы за границей всегда всерьез полагали, будто Германия жаждет «освобождения» и будто стоит лишь проявить достаточную выдержку, как это скрытое настроение, наконец, прорвется? Кто способствовал распространению этого неслыханного вздора о современном положении? Пока есть возможность все исправить, нация не должна забывать: к этому привело господство консервативного чиновничества, которое в решающие моменты назначало лиц, проникнутых чиновничьих духом, на руководящие посты, куда следовало бы назначать политиков, т. е. людей, научившихся в политической борьбе взвешивать возможные последствия публично произнесенного слова и, прежде всего, обладающих свойственным ведущему политику чувством ответственности, а не присущим чиновнику уместным на своем месте, но здесь пагубным чувством долга субординации.

Разделяющая их пропасть наиболее отчетливо проявляется именно тут. Чиновник должен жертвовать собственными убеждениями ради долга повиновения. А вот ведущий политик должен публично отказываться от ответственности за политические действия, если они противоречат его убеждениям, и ради убеждений жертвовать своим служебным положением. Однако этого у нас никогда не происходило.

Дело в том, что мы пока еще не высказали наихудшего: почти о каждом из тех деятелей, которые за упомянутое роковое десятилетие нашей политики держали в своих руках управление нашей политикой, с достоверностью известно, что они приватным образом, и притом не от случая к случаю, а регулярно отказывались нести материальную ответственность за определяющие публикации, которые они формально «прикрывали». Если же с удивлением спрашивали, отчего соответствующий государственный деятель, очевидно, лишенный средств принуждения, которые могли бы воспрепятствовать публикации, идущей вразрез с его убеждениями, остался на своем посту, то в ответ обычно слышалось: «Так ведь нашелся бы другой виновный». Пожалуй, так будет происходить и в дальнейшем, и именно здесь кроется определяющая все остальное ошибка системы как таковой, имеющая отношение исключительно к нам. Как нашелся бы другой виновный, если бы политический лидер был бы обязан нести ответственность в качестве доверенного лица могущественного парламента?

В этом решающем пункте видно, в чем значение парламента, которому чиновник сдает экзамен на эффективность своей ответственности. Парламент невозможно заменить никакой другой властью. Или все–таки можно? На этот вопрос обязан ответить каждый, кто сегодня у нас еще чувствует себя вправе бранить «парламентаризм». И в том же пункте совершенно очевидно, что чувство ответственности чиновника, с одной стороны, и политика, с другой, уместно лишь на своих местах, и только там. Ибо речь у нас не шла, к примеру, о неделовых или о невышколенных чиновниках или дипломатах; эти чиновники и дипломаты были в какой–то степени прямо–таки выдающимися, но им недоставало того, что в чисто политическом смысле слова, который не имеет совершенно ничего общего с приватной моралью, называют «характером». И недоставало им его не случайно, а из–за структуры государства, в каковой не находится применения людям с характером. Что же можно сказать по поводу такой ситуации, не встречающейся ни в одной из великих держав мира: кабинеты министров, придворные чины, телеграфные агентства или кто–нибудь еще позволяют себе лишнее, а именно — предают гласности важнейшие для международной политики события и тем самым на десятилетия тормозят и портят нашу политику, а руководящие политики, пожав плечами и сделав несколько мнимо благородных жестов, дают согласие на публикацию? И это в государстве, где в то же время во внутриполитических делах в интересах власти начальника ведомства «служебная тайна» фигурирует в качестве сути чиновничьего долга! То, что мнимое противоречие объясняется исключительно заинтересованностью чиновников в безответственном распоряжении своей должностью, совершенно ясно. Что можно сказать о системе, которая оставила на своих постах политиков, совершивших промахи? И, наконец, что скажешь на то, что вопреки всем этим самоочевидным вещам все–таки встречаются литераторы, не стесняющиеся представлять государственную структуру, каковая функционировала упомянутым способом в политически решающем пункте, как «блестяще себя зарекомендовавшую»? Как уже сказано, более чем блестяще зарекомендовали себя служебные заслуги офицеров и чиновников там, где решает долг повиновения. Но там, где место политикам, господствующие чиновники на протяжении десятилетий не только обнаруживали полную несостоятельность, но и, чтобы обелить себя, сваливали ненависть за собственное политически совершенно дезориентированное поведение лично на монарха, что способствовало образованию неблагоприятной для нас мировой конъюнктуры, которая без грандиозных достижений нашего войска могла бы стоить ему короны, Германии же — всего политического будущего. Любая структура государства, которая воспрепятствует указанным промахам, будет способствовать интересам нации и самой монархии лучше, чем нынешняя ситуация. Эта ситуация должна прекратиться любой ценой. Можно констатировать с полной уверенностью (и, к тому же, легко доказать), что по поводу этого тяжелого ущерба в Германии не существует ни малейших партийно–политических разногласий во мнениях. Только политики правого крыла оказались, с одной стороны, слишком политически бесхарактерными, а с другой — чересчур заинтересованными, и потому публично не отстаивали мнения, которое приватно они всегда выражали с большой остротой. И в первую очередь, они не извлекли из указанных событий объективных последствий. Ибо без «реальных гарантий» тут дело не пойдет. Это показала нам полная неисправимость ответственных за упомянутые публикации придворных кругов. Создание таких гарантий с политической точки зрения куда важнее всего остального спектра политических проблем, включая парламентаризацию и демократизацию. К тому же, первая для нас представляет собой неизбежное средство создания таких реальных гарантий. Ибо в том, что только парламентская власть и эффективная ответственность ведущих политиков перед парламентом может служить гарантией против подобных происшествий, нет ни малейшего сомнения.

Однако создание действительно работоспособного руководства парламентом после халатности, царившей не одно десятилетие, потребует как минимум годы. Между тем, что же может произойти, пока эта реформа еще не проведена или еще не принесла своих плодов?

Одно, без сомнения, само собой разумеется: повсюду, и в том числе в «демократиях», и как раз в них наиболее ответственные решения в сфере внешней политики принимались небольшим количеством людей, именно теперь наилучшие примеры здесь — Америка и Россия. Никакая литераторская идеология этого не меняет. Всякая попытка изменить это облегчает бремя ответственности, а ведь речь идет как раз об усилении ответственности. Поэтому неизменными остаются императорские права из статьи 11 Имперской конституции, осуществляемые при эффективной ответственности рейхсканцлера. Но опасное злоупотребление, которое могут допустить безответственные и неизвестные заинтересованные лица из придворных и журналистов и которое состоит в огласке чисто личных высказываний монарха о внешних сношениях империи, должно пресекаться тотчас же, и притом по закону. Тяжкое, а в случаях осознанного злоупотребления — позорящее наказание должно грозить благодаря специальному закону тому, кто впредь даст себе волю публично огласить их или отправить за границу, не предоставив заранее всевозможных гарантий. Следовательно, само собой разумеется, что конституционную ответственность именно за огласку высказываний монарха ведущий политик должен брать на себя до совершения проступка. От этого зависит все. Если ведущий политик после огласки и в ответ на претензии парламента заявляет: «Он прикрывает публикацию своей ответственностью», то это — пустая фраза. Ведь даже тогда высказывание монарха невозможно безжалостно критиковать без того, чтобы положение ответственного за огласку политика не оказывалось в опасности. И, прежде всего, такой оборот речи не только бессмыслен, но и попросту политически неверен, если этому политику не задали вопрос заранее и если он не санкционировал то, что и так соответствует конституции. Если же этого не произошло, то указанная фраза означает исключительно то, что несмотря на огласку высказываний монарха, ответственный за нее политик не ощущает ни малейшего желания уходить на пенсию, а значит — цепляется за свою должность. И поэтому — не говоря уже о наказании виновного за неправомочную публикацию — за санкционирование или допущение любой такой огласки к ответственности должен привлекаться рейхсканцлер, против которого следует выдвигать малополезное в прочих случаях «обвинение» с целью снятия с должности и признания долгосрочной профессиональной непригодности, — чтобы оказать на него давление, необходимое для того, чтобы он с большей осмотрительностью относился к работе.

Санкционирование любой такой публикации канцлером следует осуществлять лишь после подробного ее обсуждения с опытными политиками. И поэтому было бы весьма благоразумным, если бы соответствующему консультативному органу заранее предоставили возможность высказаться о целесообразности публикации (ибо речь идет лишь о ней). Если же этот орган не является чисто парламентским комитетом, то, вероятно, в качестве точки отсчета можно будет использовать и какую–нибудь другую структуру.

Сформированный в конституционном порядке из представителей второстепенных германских государств «комитет Бундесрата по иностранным делам» до сих пор представлял собой какое–то глупое издевательство над Имперской конституцией, он был чисто декоративным, лишенным формальных полномочий и фактического влияния. Ибо рейхсканцлер не только не обязан держать перед ним отчет, но еще и статья 11 конституции эту обязанность исключает. Формально рейхсканцлер может ограничиться пассивным выслушиванием замечаний. Считается, что он проявит любезность, если представит формальный меморандум, что обыкновенно и бывает при публичных парламентских слушаниях. Вот и вся история, хотя в более узких кругах у нас, пожалуй, были возможны и дельные дискуссии. В военное время практическое значение упомянутого комитета как будто бы немного возросло — по меньшей мере, временно; и это тоже не случайность. Очень хорошо было бы предоставить этому комитету возможность давать консультативные заключения перед публикацией важных для внешней политики высказываний монарха. Однако было бы еще лучше, если бы его можно было бы преобразовать в рейхскронрат[80], в котором с привлечением компетентных начальников ведомств и старейших государственных деятелей, а по возможности — и в присутствии монарха, можно было бы разбирать дела таким образом, как сегодня — при отсутствии коллегиальной имперской инстанции — нередко делает прусский кронрат[81] даже тогда, когда это касается не внутрипрусских, но политически определяющих вопросов империи (и германских государств помимо Пруссии). Эта деятельность формально может быть лишь консультативной, поскольку надо принимать во внимание не только конституционное положение монарха при представительстве империи за границей, но и то, что ни в коем случае нельзя ослабить конституционную ответственность рейхсканцлера. Естественно, любая такая мысль не внушает доверия, если ее пытаются использовать ради устранения или ослабления влияния парламента (что, к сожалению, характерно для бюрократии). И все–таки «ответственность» рейхсканцлера перед Бундесратом можно отчетливо сформулировать именно так: рейхсканцлер обязан выступать с отчетом. Однако проблема заключается в соотношении этой консультативной инстанции со специальными комитетами парламента, особенно в случаях, когда есть стремление привлечь к работе и членов парламента. Об этом см. ниже.

Но независимо от того, будет ли осуществляться это предложение и от способа его осуществления, никогда не следует вновь допускать условий и происшествий, подобных описанным. И поэтому необходимо констатировать: консервативный партийный «продукт», сложившийся на основе демагогии в духе Бисмарка, представлял собой глубоко неправдоподобную псевдомонархическую легенду, к которой и апеллировали консерваторы. За этой легендой в прежние годы таились чисто внутриполитические партийные интересы, подобно тому, как теперь — в годы войны — они скрываются за «фрондой». Сохранить чиновничьи посты от ландрата до министра в качестве теплых местечек для консерваторов, государственный чиновничий аппарат как аппарат для выборов консервативной партии, а также привилегии по избирательному праву в Пруссии, — и для осуществления этого дискредитировать и ослабить — вопреки всему — пока еще лучший германский парламент, Рейхстаг, — вот каким целям служила упомянутая легенда заинтересованных лиц. И если сегодня, когда политические результаты очевидны, требуется повышение работоспособности и могущества парламента как органа контроля над администрацией, а в будущем — и места отбора политических лидеров, то мы заранее знаем фразу, каковую держат наготове те, кто заинтересован в неконтролируемом господстве чиновников: «Монархия в опасности». С будущим монархии дело обстояло бы скверно, если бы эти заинтересованные льстецы продолжали быть единственными советчиками князей (что до сих пор и происходило). Спорить между собой, пытаясь запугать династии страхом перед «демократией», — это не наше дело, а дело самих династий.

V. Парламентаризация и демократизация

Здесь нас коснется проблема не социальной демократизации, но лишь демократического, т. е. равного избирательного, права в его отношении к парламентаризму. Также не будет разбираться вопрос, было ли для Германской империи в свое время благоразумным введение такого избирательного права под сильным давлением Бисмарка. В данном случае предполагается, что равное избирательное право в Германии прочно установилось и его невозможно ликвидировать без ужасных потрясений; мы зададимся лишь вопросом о том, как парламентаризация соотносится с этим демократическим избирательным правом.

Парламентаризация и демократизация сплошь и рядом не дополняют друг друга, а друг другу противостоят. В последнее время даже нередко полагали, что они с необходимостью вступают в отношения противоречия. Ибо настоящий парламентаризм возможен даже при двухпартийной системе, и притом при господстве «знатных лиц» из аристократов. Так, традиционный исторический парламентаризм Англии, сообразно своему сословному происхождению и даже в соответствии с биллем о реформе, до начала этой войны не был действительно «демократическим» в континентальном смысле. Уже с точки зрения избирательного права. Жилищный ценз и фактические права на несколько голосов на выборах все–таки имели такое значение, что при переносе английской ситуации на нашу в Рейхстаге заседала бы, пожалуй, лишь половина нынешних социал–демократов и значительно меньше, чем теперь, депутатов от Центра. (Зато роль ирландцев в английском парламенте остается у нас вакантной.) И вплоть до чемберленовской Caucus–системы в обеих партиях безраздельно господствовали клубы знати. Если бы теперь было проведено в жизнь впервые выдвинутое левеллерами в лагере армии Кромвеля требование универсального права на один голос и даже (поначалу ограниченного) избирательного права для женщин, то характер английского парламента, безусловно, сильно изменился бы. Двухпартийная система, «продырявленная» уже ирландцами, продолжала бы с ростом влияния социалистов распадаться и в дальнейшем, а бюрократизация партий и далее прогрессировала бы. Знаменитая испанская двухпартийная система, основанная на твердой договоренности партийной знати о том, что выборы будут исчерпываться периодическим обменом кандидатов на должности с обеих сторон, как будто бы только что перестала существовать при первой попытке серьезных выборов. Но упразднят ли такие изменения парламентаризм? Сама по себе демократия избирательного права не угрожает прочности и формальному могуществу парламентов. Это показывают Франция и прочие государства с равным избирательным правом, где министерства сплошь и рядом формируются из парламентов и опираются на парламентское большинство. Тем не менее, дух французского парламента разительно отличается от духа парламента английского. Впрочем, Франция — отнюдь не та страна, по которой можно изучать типичные последствия демократии для парламентаризма. В высшей степени мелкобуржуазный и, прежде всего, проникнутый духом мелких рантье характер ее стабильного населения создает условия для специфического господства «уважаемых лиц» в партиях и своеобразного влияния haute finance[82], какого не может быть в условиях преобладания индустриального государства. Французская же партийная структура в государстве крупной индустрии немыслима, как, впрочем, и при исторической двухпартийной системе в Англии.

Двухпартийная система в индустриальных государствах невозможна уже вследствие разделения современных социально–экономических слоев на буржуазию и пролетариат и значения социализма как Евангелия масс. Отсюда возникают, так сказать, «конфессиональные» преграды. Это верно, прежде всего, для нас. Исходя из межконфессиональных отношений в Германии, у нас не исключена реорганизация католицизма в дальнейшем в партию защиты меньшинства, если даже партия Центра обладает нынешним количеством депутатов лишь благодаря разделению на избирательные округа. Итак, на долгое время у нас будет одновременно существовать четыре–пять крупных партий, коалиционные правительства останутся необходимостью, а власть умно действующего императора всегда будет значительной.